Лампа над рабочим столом горела ровным белым светом, и под этим светом на ногте у Риты медленно распускался крошечный подсолнух — три мазка, тонкая линия, точка. Дарья работала кистью в один волос, дышала через раз и улыбалась. В соседней комнате пятилетняя Соня укладывала спать плюшевого лиса Тошу и громким шёпотом объясняла ему правила жизни.
— Даш, ты вообще человек? — Рита разглядывала палец на вытянутой руке. — Это же картина. Мне теперь руки мыть страшно.
— Мыть можно, продавать нельзя, — отозвалась Дарья, не поднимая головы. — Авторские права остаются за мной.
— Слушай, а невеста твоя приходила? Ну эта, Полина.
— Приходила. Через две недели свадьба, хочет веточки лаванды и жемчужную пыль. Я уже эскиз нарисовала, три раза переделала.
Рита рассмеялась и подула на пальцы. Дарья убрала кисти в футляр — каждую в своё гнездо, как инструменты хирурга. Полтора года назад у неё была одна сумка, ребёнок и съёмный угол, а теперь — плотный график и клиентки, которые записывались за месяц.
— Егор когда приезжает?
— Завтра к ночи. Или послезавтра. Он же в рейсе, там расписание живёт своей жизнью.
— Повезло тебе, — вздохнула Рита. — Красиво он тогда за тобой ухаживал, я помню, Алиса рассказывала.
— Красиво, — согласилась Дарья. — Букеты без повода, голосовые по десять минут, ужины. И фраза: «Соня будет мне как родная».
Она проводила Риту, вернулась, села на пол рядом с дочкой и построила из кубиков башню в четыре этажа. Соня торжественно её разрушила и заявила, что это была катастрофа мирового масштаба. Телефон завибрировал на столе.
— Даш, — голос Егора был деловой, без предисловий. — Марк температурит. Тридцать восемь и шесть.
— Ой. Что говорит?
— Ничего не говорит, лежит. Ты с ним посидишь, я только в понедельник вернусь.
— Егор, у меня четверг, пятница и суббота забиты. Суббота — свадебный дизайн.
— Ну ты же дома сидишь, — сказал он спокойно, как о погоде. — Перенесёшь.
Она перенесла. Точнее, отменила три записи, дважды извинилась голосом и один раз текстом, и получила от Полины короткое: «Жаль. Я нашла другого мастера». Постоянная клиентка, свадьба, рекомендации, целая цепочка знакомых невест — всё утекло за одну минуту. Дарья положила телефон и пошла ставить градусник чужому ребёнку.
Пять дней прошли одинаково: аптека, бульон, малиновый морс, стирка, полы, проветривание, измерение температуры каждые четыре часа. Марк лежал с планшетом, отвечал односложно и ни разу не посмотрел ей в глаза. За все пять дней он произнёс одно «спасибо» — не отрываясь от экрана, когда она поставила ему тарелку на тумбочку.
— Марк, суп надо есть горячим.
— Угу.
— Планшет не убежит.
— Угу.
Звонила Лидия Петровна. Не спросить, как мальчик спал, не спросить, спала ли сама Дарья, — а провести инспекцию.
— Бульон на чём варила? — начинала она без «здравствуй».
— На курице.
— Кожу снимала? Надо снимать. И морковь целиком, а не кубиками, ты его травишь.
— Лидия Петровна, он выздоравливает. Температура тридцать шесть и восемь.
— Мне Марк сказал, у вас посуда в раковине стоит. Егорушка… Егорушка вкалывает, света белого не видит, а ты за домом уследить не можешь.
— Уследить успеваю. Не успеваю только работать, спать и быть довольной — но, видимо, это в комплект не входило.
— Дерзкая ты стала.
— Я была такой изначально. Просто раньше вы слушали не меня, а свои мысли.
В четверг Егор приехал на полдня. Дарья обрадовалась, как дурочка, — думала, посидит с сыном, а она отработает хотя бы двух клиенток. Он снял куртку, глянул на градусник, спросил «ну чего, нормально?» и через сорок минут уехал к сестре менять смеситель.
— Алиса просила, у неё капает, — бросил он в дверях. — Я на два часа.
— У нас тут ребёнок после температуры.
— Так ты же здесь.
Вернулся он в одиннадцать. От Алисы поехал к Владу — «на полчасика, дела обсудить». Дарья домыла посуду, доварила кашу на утро и легла, не дожидаясь.
В воскресенье зашла Женя — подруга ещё со школы, с коробкой эклеров и вечным ураганом в голове. Она уселась на пол к Соне, соорудила из пледа шатёр и только потом стала человеком.
— Ну рассказывай, как ты, — Женя разломила эклер пополам. — Вид у тебя, будто ты неделю разгружала вагоны.
— Марк болел. Пять дней.
— А Егор?
— Егор в рейсе.
— Понятно, — Женя кивнула. — Мой Дениска, знаешь, вчера отчебучил. Гриша ночью проснулся, я даже глаза не открыла — он встал, укачал, песню спел про крокодила. Утром из садика на плечах его нёс, представляешь? Сам предложил.
— Прямо сам?
— Сам. Я иногда думаю: где я его такого выкопала. Он же не идеальный, он вещи по всей квартире раскидывает. Но он рядом. Он в одной лодке гребёт, а не сидит на берегу и не оценивает мою технику гребли.
Дарья посмотрела на свои руки — сухие, обветренные от бесконечной уборки и мытья. Она столько раз слышала, что «слишком много хочет», что почти в это поверила. Оказывается, бывает иначе, и это иначе живёт в соседнем районе.
— А тебе Егор помогает? — спросила Женя.
— Помогает, — соврала Дарья ровным голосом. — Конечно.
Женя посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно, но промолчала. А в среду Дарья не выдержала и позвонила Ирине Львовне. Та приехала на следующее утро с двумя пакетами продуктов и сумкой, из которой торчала пачка макарон.
— Так, — сказала Ирина Львовна, поставив пакеты. — Соня, беги обниматься. Дарья, иди сюда. Ты тут живёшь или обслуживаешь?
— Мам, не начинай.
— Я ещё даже не начала. Я вижу дочь, которая за месяц похудела, и вижу дом, в котором она — не хозяйка, а функция. Ты сама себя слышишь? Ты сказала: «Мне разрешили выйти на два часа».
— Я оговорилась.
— Языком оговариваются один раз. Второй раз — это уже диагноз.
Егор вернулся вечером и, узнав, кто приезжал, побелел от злости.
— Ты зачем её звала? — начал он с порога. — Я что, не справляюсь? Ты меня перед своей семьёй позоришь!
— Я звала помощь. Помощь приехала с картошкой и с руками. А ты приехал с претензией и без ничего.
— Драму развела на пустом месте!
— Драму развёл ты, я всего лишь озвучила смету.
Через два дня он пришёл поздно, шатко и громко. Дарья по звуку ключа поняла всё заранее и успела увести Соню в комнату. Егор стоял в коридоре, качался и говорил в пространство.
— Тебе всё мало, да? — он повысил голос. — Оксана тоже так начинала! Сначала «помоги», потом «ты не такой», потом чемодан!
— Ты сравниваешь меня с женщиной, которая от тебя ушла. Это, по-твоему, аргумент или прогноз?
— Ты в мой дом пришла!
— Я пришла в дом, где, как мне обещали, будет семья. Пока что я нашла только сервисное обслуживание с бесплатной подпиской.
Из детской вышла Соня, босиком, прижимая к груди лиса, и, увидев отчима, метнулась обратно и закрыла дверь. Дарья слышала, как щёлкнула ручка. Егор махнул рукой и ушёл спать в комнату Марка.
Наутро он был вежлив, налил ей воды, сказал, что «перебрал» и «работа тяжёлая». Дарья кивнула, вымыла руки и села работать. К обеду приехала клиентка, потом вторая, и стало почти нормально — до того момента, пока она не пошла за пледом и не услышала из-за приоткрытой двери голос Марка.
— Бабуль, да не, — говорил мальчик кому-то в трубку. — Она мне не мама. Это папина жена. Она просто тут живёт.
Дарья остановилась, взяла плед и ушла обратно, ничего не сказав. Она не обиделась на ребёнка — детям объясняют взрослые, и объяснили ему явно не вчера. Но одна фраза встала внутри как гвоздь и не давала сесть ровно: просто тут живёт.
Вечером приехал Егор — злой, взвинченный, после разговора с матерью и после какого-то срыва по маршруту. Он швырнул сумку в угол, сел и уставился на неё.
— У меня штраф. Двадцать тысяч. Я, значит, вкалываю, а ты тут кисточками машешь.
— Кисточками я зарабатываю. Или ты думал, ногти сами по себе становятся произведением искусства?
— Ты живёшь на всём готовом! — он подскочил. — Квартира моя, холодильник мой, свет мой! Ты сюда пришла с одной сумкой и с ребёнком на шее!
Дарья медленно поставила флакон на стол, чтобы не пролить, и повернулась к нему.
— Хорошо, что ты завёл бухгалтерию, — сказала она спокойно. — Давай посчитаем вместе. Пять дней я выхаживала твоего сына. Три записи отменила, свадебный заказ потеряла, клиентку потеряла вместе с её подругами. Это не «сидела дома», это тридцать с лишним тысяч, которые я тебе подарила молча.
— Ты мне ещё счёт выставь!
— Выставлю, если хочешь. Продукты покупаю я через раз, лекарства Марку покупала я, стиральный порошок покупала я, куртку ему на осень выбирала и оплачивала тоже я. За полтора года ты ни разу не отвёл Соню в садик. Ни разу, Егор. Даже когда был дома.
— Она не моя дочь!
— Вот. Спасибо. Ты это сказал сам, я даже не подсказывала, — Дарья кивнула. — А ведь обещал, что будет как родная. Обещания у тебя красивые, только гарантийный срок — до первого неудобства.
— Не смей! — он повысил голос до крика. — Я вас кормлю!
— Ты нас не кормишь. Ты нас используешь и выставляешь это благотворительностью. Твоя мать звонит не спросить, как ребёнок, а проверить раковину. Твоя сестра зовёт тебя чинить смеситель, когда у тебя дома температурит сын. А твой друг важнее и сына, и жены. Я не жалуюсь, я перечисляю.
— Все живут так!
— Нет. Не все. Мне понадобилось полтора года, чтобы это выяснить, но я всё-таки не безнадёжна.
Он задышал часто, начал ходить по комнате туда-сюда, потом остановился и ткнул пальцем в сторону коридора.
— Ты неблагодарная! Я тебя из съёмной каморки вытащил!
— Из каморки я вышла сама, на своих ногах, с чемоданом и ребёнком. Ты просто открыл дверь и решил, что купил меня оптом со скидкой.
— Тебе идти некуда!
— Идти всегда есть куда, если перестать бояться. Страх — плохой хозяин, Егор. Он берёт слишком высокую арендную плату.
— Ты пожа… ты потом прибежишь!
— Бегаю я только по утрам и без свидетелей, — Дарья открыла шкаф. — С чем пришла, с тем и уйду. Проверять будешь?
Она собрала вещи спокойно и быстро, как человек, который давно всё разложил по местам в голове. Свои две стопки, Сонины платья и колготки, плюшевого лиса Тошу, две зубные щётки, документы, коробку с кистями и лампу. Егор стоял в дверях комнаты и смотрел, как молния на сумке идёт до конца.
— Ты уходишь? Правда? После всего?! — занервничал он и схватил её за локоть.
— Руку убери. У меня она рабочая, вторая такая не выдаётся.
— Даша, стой! Ну сорвался я, штраф этот, мать душу вынула! Давай спокойно!
— Спокойно — это было полтора года. Спокойно закончилось.
— А Марк? Он к тебе привык!
— Марк объяснил бабушке по телефону, что я папина жена и просто тут живу. Мальчик не виноват, ему так сказали взрослые. Я на него зла не держу — я просто перестаю занимать место, которое мне никто и не давал.
Она надела Соне куртку, застегнула молнию до подбородка, взяла дочку за руку. Потом сняла с кольца ключи и положила их на стол — тихо, чтобы не звякнули.
— Я вернусь во вторник за лампой и стерилизатором. Позвоню заранее.
— Ты серьёзно?! — он повысил голос уже в подъезде. — Ты меня бросаешь из-за посуды?!
— Из-за уважения, Егор. Посуда — это мелочь, её моют. Презрение не отмывается.
Дверь закрылась. Он звонил четырнадцать раз, писал длинные сообщения, где сначала обвинял, потом объяснял, потом просил. Дарья отключила звук и всю дорогу до Ирины Львовны рассказывала дочке, как они завтра пойдут выбирать ей новую резинку с ромашками.
Ночь у матери. Потом однокомнатная квартира на четвёртом этаже, старая, но светлая, с большим столом у стены — ровно то, что нужно для лампы и кистей. Записи вернулись за две недели: сначала Рита, потом Женя, потом подруги Жени, потом три девушки по рекомендации, и график снова стал плотным. Вечера были простые: рисование фломастерами, чтение про мышонка, который не боялся темноты, и сон в обнимку с лисом Тошей.
— Мам, — спросила однажды Соня, вертя в руках карандаш. — А мы к дяде Егору вернёмся?
— Нет, солнышко. Не вернёмся.
— Ладно, — сказала Соня и ушла строить башню.
Дарья долго сидела над эскизом лаванды, который так и не пригодился, а потом дорисовала его для себя. Её семья — вот эта девочка с плюшевым лисом и коробка кистей на столе. Остальное либо приложится, либо честно останется за дверью 🚪
А Егор через месяц сидел в пустой квартире и считал заново. Марк уехал к Лидии Петровне, потому что готовить и стирать было некому. Алиса позвонила один раз — узнать, не сможет ли он подвезти шкаф. Влад звал в гости, но у Влада дома была жена, ребёнок и разговоры, от которых становилось только хуже.
— Мам, ты довольна? — сказал он в трубку. — Ты же всё время: «не так сварила, не так помыла». Довольна теперь?
— Не смей на меня кричать! Найдёшь другую.
— Другие уходили через день. Через два. А эта полтора года тянула и меня, и моего сына, и я ей за это в лицо сумкой ткнул.
— Егорушка… Егорушка, ты чего?
— Ничего. Всё, — сказал он и положил трубку.
Он написал ей ещё раз, ночью, длинно и путано, про то, что был неправ, что перегорел, что можно попробовать. Ответ пришёл утром, короткий и вежливый: «Егор, я желаю тебе добра. Но нет». Больше он не писал — понял по интонации, что дверь закрыта не на замок, а насовсем.
