Дверь открыла Инга Витальевна — с бокалом в руке и в блузке цвета переспелой вишни. Увидев на пороге Веронику, она застыла на полсекунды дольше приличного, будто пересчитывала в уме гостей. За её спиной шумели, звенели приборами, кто-то смеялся над старой шуткой.
— Лариса, к тебе! — крикнула Инга в глубину квартиры, не двигаясь с места.
— К кому «к тебе»? — отозвались из комнаты. — У меня сегодня все ко мне.
Лариса Витальевна вышла в прихожую, и остановилась ровно так же, как сестра. Только у неё в глазах мелькнуло не удивление, а расчёт — быстрый, короткий, как щелчок.
— Ника, — сказала она. — Не ждала.
— С днём рождения, Лариса Витальевна, — Вероника протянула длинный свёрток. — Зонт. Большой, купольный, на восемь спиц. Такой не выворачивает даже там, где всё выворачивает.
— Зонт дарить — к разлуке, — быстро вставила Инга.
— Мы уже год как в разлуке, — спокойно ответила Вероника. — Так что примета опоздала. Поздравила — и не буду мешать. Хорошего вам вечера.
— Стой, — свекровь перехватила её за локоть. — Раз пришла — за стол. Не по-людски вышло бы: на пороге отметилась и растворилась.
— По-людски — это когда зовут, а не удерживают за рукав, — усмехнулась Вероника. — Но раз зовут — я не гордая.
Она сняла пальто, повесила его аккуратно и прошла в комнату, где сразу стало на два градуса тише. Стол был накрыт щедро, с той плотностью, которая говорит: хозяйка готовилась три дня. За столом сидели двое: рослый парень лет тридцати, племянник Ларисы, и женщина с высокой причёской, представленная как «Жанна, мы с ней сто лет знакомы».
— Костя, подвинься, — распорядилась Лариса Витальевна. — Это Ника. Артёма жена.
— Вдова, — мягко поправила Вероника, садясь. — Слова надо называть своими именами, иначе они начинают жить самостоятельной жизнью.
Первые полчаса шли по накатанной. Жанна хвалила заливное, Инга рассказывала, как ездила в санаторий и там всё «не так, как раньше», Костя молча ел и посматривал на Веронику, будто прикидывал, сколько она весит.
— Ларис, ты помолодела, — объявила Жанна, поднимая бокал. — Честное слово, помолодела.
— Куда мне молодеть, — вздохнула именинница. — Я за этот год состарилась на десять.
— Год тяжёлый был, — согласилась Инга. — Мы все его как каторгу отбыли.
Разговор качнулся и пошёл в другую сторону — так вода находит трещину. Сначала вспомнили, каким Артём был в детстве. Потом — как он поступал, как женился, как впервые привёз домой Веронику и всем неловко улыбался.
— Он ведь послушный был, — сказала Лариса Витальевна, глядя в тарелку. — Пока не женился.
— Он и после был послушный, — отозвалась Вероника. — Просто слушал уже не только вас.
— Вот-вот, — кивнула Инга. — В том и беда.
— Беда — это когда человека нет, — сказала Вероника. — А кого он слушал — это уже биография, а не беда.
Костя хмыкнул и потянулся за салатом. Жанна засуетилась, предложила разрезать торт, и торт разрезали, и он был хороший, с орехами, и минут двадцать все вели себя как нормальные люди на нормальном празднике. Потом посуду сдвинули, крошки смахнули, и Лариса Витальевна выпрямилась.
— Ника. Раз уж ты сама пришла — значит, судьба. Я тебе давно хотела сказать.
— Говорите. Я умею слушать даже то, что мне не понравится.
— Значит так: каждый месяц переводишь мне полтинник. Это плата за отнятого сына.
За столом стало тихо так, что было слышно, как в холодильнике на кухне включился мотор. Вероника медленно положила ложечку.
— Пятьдесят тысяч, — уточнила она. — В месяц. За человека. Вы сейчас поставили ценник на Артёма или на моё терпение?
— Не паясничайте, — вспыхнула Инга. — Она мать!
— Я и не паясничаю. Я уточняю расценки, раз мне их озвучили как в прейскуранте.
— Ты забыла, из-за кого он в тот день сел за руль?! — свекровь подалась вперёд. — Забыла?!
— Не забыла ни минуты того дня, — ровно сказала Вероника. — Но давайте вслух, при свидетелях. Люблю, когда версии проговариваются целиком, а не кусочками.
Инга опередила сестру и заговорила быстро, захлёбываясь:
— Артём приехал к родителям. Геннадий с дачи вернулся, предложил ему по стаканчику. Ну по одному, по второму, дело семейное. И тут звонит она! Соскучилась, видите ли! Боюсь одна в квартире! И мальчик поехал.
— Дальше, — сказала Вероника.
— А дальше он на красный проскочил, регистратор всё показал. Автобус — в бок, с его стороны. Нарушение доказали, алкоголь в крови нашли, страховку аннулировали, за машину ни копейки не дали, а машина новая была, Геннадия машина! И сына нет. Нет сына, понимаешь?!
— Понимаю, — Вероника не повысила голос. — Только вы сейчас перечислили троих взрослых людей, и ни один из них не звонил мне посоветоваться. Один налил. Второй выпил и взял ключи. Третья — стояла рядом и промолчала.
— Ты его вызвала! — крикнула Лариса Витальевна.
— Я позвонила мужу и сказала, что скучаю. За это, насколько я знаю, ещё не расстреливают. Я не знала, что он выпил. А вы знали. Оба.
— Она мать! — снова вставила Инга. — У неё сердце!
— У меня тоже сердце, представьте. Просто оно не выставлено на витрину с ценником в пятьдесят тысяч.
Жанна нервно засмеялась и потянулась за водой. Костя опустил глаза в телефон.
— Значит, отказываешься, — тяжело выговорила Лариса Витальевна. — Я так и знала.
Вероника встала. Аккуратно задвинула стул, поправила скатерть, куда легла складка.
— Спасибо за стол. Всё было очень вкусно, и торт правда хороший.
— Ты мне не ответила!
— Хорошо, — сказала Вероника, глядя ей прямо в глаза. — Я вас услышала.
И вышла.
Инга проводила её до двери, вернулась и села к сестре, довольная, как человек, удачно закрывший сложный вопрос.
— Правильно ты сделала, — сказала она. — Артёма не вернуть, а жить дальше надо. Пусть хоть чем-то отвечает.
— Слышала? «Хорошо», — Лариса Витальевна вытерла глаза уголком салфетки. — Значит, согласна. Она зарабатывает нормально, ей эти деньги — так, мелочь.
— И Геннадию скажи, — посоветовала Инга. — Пусть знает, что не он один страдает на своих грядках.
Вероника шла по улице, застёгивая пальто до горла, и набирала номер, который не набирала месяцев пять. Геннадий Павлович ответил не сразу, с той хрипотцой, которая бывает у человека, редко разговаривающего вслух.
— Ника? Случилось что?
— Случилось. Ваша жена только что при гостях озвучила мне сумму. Пятьдесят тысяч в месяц. Формулировка была красивая: плата за отнятого сына.
В трубке помолчали.
— Я про деньги с ней ни разу не говорил, — сказал он наконец. — Ни разу, слышишь.
— Верю. Но по голосу слышу, что вы не возмущены, а задумались.
— Ника… может, это и неправильно. Но зерно справедливости есть. Сына нет. Кто нас содержать будет? У Оксаны дети, свои расходы, да и живёт в другом городе.
— То есть смысл такой: мы потеряли сына, а вместе с ним — источник дохода, и теперь ищем, куда подключить провод.
— Ты грубо говоришь.
— Я говорю точно. Грубо было бы, если бы я напомнила, кто в тот вечер налил, а кто отдал ключи, зная, что человек пил. Но я не напоминаю. Вы и без меня об этом каждый день думаете, потому и живёте на даче один.
Он задышал в трубку тяжело и долго.
— Так что мне жене сказать?
— Хорошо, — сказала Вероника. — Я вас услышала.
Геннадий Павлович отключился и минут десять сидел на крыльце дачного вагончика. Потом набрал жену.
— Лариса. Ты что за базар устроила с невесткой? Кто тебе позволил суммы называть?
— А ты бы лучше молчал! — тут же взвилась она. — Ключи кто дал?!
— Вот и я про то, — он осёкся. — Ладно. Она сказала «хорошо». Согласна, значит.
— Я сама слышала, — сказала Лариса Витальевна почти счастливо. — Сама, при людях.
Прошёл месяц. Ни перевода, ни звонка, ни сообщения. Лариса Витальевна первые две недели ждала спокойно, вторые — считала дни, а на тридцать первый оделась, доехала через весь город и позвонила в дверь.
Вероника открыла, посмотрела на неё без удивления и посторонилась.
— Проходите.
— Где деньги? — с порога спросила Лариса Витальевна.
— Какие деньги? Я у вас вроде не занимала. У меня память хорошая, у меня даже долги по копейке записаны.
— Пятьдесят тысяч! Ты сказала «хорошо»! При Инге, при Жанне, при Косте — все слышали!
— Слышали, — согласилась Вероника. — Только вы, Лариса Витальевна, услышали своё. «Хорошо» — это подтверждение, что информация до меня дошла. Это не подпись под обязательством. Между «я вас услышала» и «я вам должна» расстояние примерно как от вашего дома до моего — час с двумя пересадками.
— Ты юлишь!
— Я расшифровываю. Вам, видимо, никто давно не переводил с человеческого на человеческий.
Лариса Витальевна прошла в комнату, не снимая пальто, села на край дивана и вцепилась в ремешок сумки.
— Мой сын погиб!
— Наш, — поправила Вероника. — Он был ваш сын и мой муж. Не надо приватизировать горе, оно на двоих было выписано.
— Из-за тебя!
— Нет. Из-за стакана, который налил ваш муж, и из-за ключей, которые он же и отдал. Вы стояли рядом. Вы видели, как он обувается. Вы ему сказали хоть слово? «Артём, ты выпил, останься»? Одно слово, Лариса Витальевна.
Та молчала, шевеля губами.
— Не сказали, — продолжила Вероника. — Потому что ссориться не хотелось, вечер был хороший. А теперь вы решили заработать на его смерти. Устроить абонентскую плату на памяти. Это, знаете, редкий вид предпринимательства.
— Как ты смеешь!
— Смею. Я год живу с этим, я его вещи разбирала сама, и никто мне за это счёт не выставил.
— Ты богатая! Тебе эти деньги — тьфу!
— Мне мои деньги — не тьфу. Я их не в лотерею вынула. И, кстати, о деньгах: памятник — я. Оградка — я. Похороны — я. Поминки, все три, — процентов на восемьдесят я. Я не считала до сегодняшнего дня, честное слово. Вы меня вынудили открыть эту бухгалтерию.
— Мы… мы тоже давали…
— Вы дали двадцать восемь тысяч, — сказала Вероника. — И два раза упомянули об этом при родне. Я тогда промолчала, потому что живой человек важнее суммы. Но раз вы завели прейскурант — пусть он будет полным.
Лариса Витальевна вдруг сменила тон, стало тихо, почти жалобно:
— Ника… ну по-родственному. Мы же не чужие. Ты у нас в семье десять лет была.
— Была. Пока мне десять лет объясняли, что я «не та, кого он заслуживал», что я «командую», что «мальчик при мне не расцвёл». Я это выслушивала и приезжала на все ваши праздники. Я просто относилась к вам с уважением, потому что вы его родители. Уважение и терпение — это разные валюты.
— Значит, не дашь.
— Ни копейки. И, чтобы вам было легче: это не месть. Это гигиена.
— Ты чёрствая! Каменная!
— Я живая, — Вероника поднялась. — Мне очень жаль, что так вышло. Я любила Артёма и до сих пор люблю. Именно поэтому я не стану торговать его памятью — ни оптом, ни в рассрочку. Всего доброго.
Она открыла дверь и держала её, пока Лариса Витальевна выходила — медленно, всё ещё будто ожидая, что её окликнут.
Дверь закрылась мягко, без хлопка.
Осознание пришло на улице, у второго подъезда. Лариса Витальевна остановилась посреди дорожки, вынула телефон и трижды промахнулась мимо нужного контакта.
— Гена. Денег не будет.
— В смысле «не будет»?
— В прямом! Отказала! Стоит там, умная такая, слова свои раскладывает, а я как побирушка!
— Погоди, — голос у него сел. — Лариса. У нас кредит. Два миллиона. Старый домик уже разобрали, материал завезли, бригада с понедельника.
— Я знаю, что у нас кредит! — крикнула она. — Я его на себя оформляла!
— Вот именно, — сказал он после паузы. — На себя.
— Что значит «на себя»?! Мы вместе решали!
— Мы вместе мечтали. А подпись твоя. И дача моя, я её до свадьбы получил, ты в курсе.
— Ты… ты серьёзно сейчас?
— Сама затеяла эти пятьдесят тысяч, сама и разбирайся с невесткой, — отчеканил Геннадий Павлович. — Ты требовала, не я. А я строю. Всё.
Гудки.
Лариса Витальевна опустила руку с телефоном. Считала быстро, как всегда считала: платёж, срок, пенсия, подработки, продать что-нибудь. Цифры не сходились ни в одном порядке.
Она вспомнила, как год назад сама сказала мужу: «Проваливай». Как он ответил спокойно и почти весело: «Да без проблем, разведусь». Как после этого они не ругались открыто, а просто перестали быть в одном доме одновременно.
Получалось, что кредит она взяла на чужую дачу, под чужую совесть, в расчёте на чужие деньги. И теперь злость поднималась не на себя — на невестку. Из-за неё нет сына. Из-за неё долги. Из-за неё муж кинул трубку.
«Надо было тогда сказать Артёму: не бери эту», — подумала Лариса Витальевна и пошла к остановке, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в колене.
Вероника вымыла две тарелки, вытерла стол и достала с полки альбом — плотный, тяжёлый.
Последний отпуск. Артём в дурацкой панаме, Артём с надкусанной кукурузой, Артём смеётся в камеру, зажмурившись от солнца. На развороте — они вдвоём, и у него рука лежит у неё на плече так уверенно, будто впереди лет сорок.
Она провела пальцем по краю снимка.
— Прости, что так получилось, — сказала она вслух, негромко. — И прости, что сегодня было некрасиво. Я старалась быть вежливой. Не всегда выходило.
Она подумала, что позвонит Оксане, сестре Артёма, — просто спросить, как дети. И что весной обязательно съездит на кладбище с рассадой, потому что там всё лето было пусто.
И что зонт, наверное, всё-таки пригодится Ларисе Витальевне. Хороший был зонт, на восемь спиц.
Вероника закрыла альбом и поставила его обратно на полку — корешком ровно, как ставят вещи, которые собираются доставать ещё много раз.
