Дом они нашли по объявлению, где было три фотографии и ни одной правды. Продавец бодро писал «уютная дача, готова к проживанию», а на деле в сенях зияла дыра, куда провалилась бы корова. Ксения ступила на крыльцо, доска хрустнула, и она влетела ногой в темноту до колена.
— Готова к проживанию, — процедила она, выдирая кроссовок из подпола. — Мышам тут правда уютно.
— Зато участок ровный, — отозвался Артём, обходя сарай, который держался на честном слове и двух гнилых стойках. — И лес за оградой. Такого в городе за любые деньги не купишь.
— Артём, здесь крыша сарая лежит на земле.
— Значит, падать ей уже некуда, — сказал он. — Берём.
Взяли. Два лета они ездили сюда, как на каторгу по доброй воле, с пятницы по воскресенье, с термосом и грыжей в спине. Ксения днями лепила в музее восковые фигуры — вытягивала полководцам ноздри и вставляла в глазницы стеклянные зрачки, — а по выходным месила раствор и укладывала плитку. Артём выдувал лабораторное стекло в цеху, а на даче выдувал из себя последние силы, циклюя полы.
— Тебе не кажется, что мы сошли с ума? — спросила она в первый август, отдирая от ладони мозоль.
— Кажется, — согласился он. — Но клумба вышла ровная.
— Клумба вышла кривая, Артём. Ровная у нас только дорожка, и то потому, что я три раза заставила её переложить.
— Переложил же.
— Ты ворчал так, что соседи конспектировали.
Свекровь тогда приехала посмотреть один раз. Валентина Егоровна прошлась по участку, поджав губы, потрогала пальцем обои и выдала диагноз, как контролёр на конфетной фабрике: брак.
— Глупость вы затеяли, — сказала она. — Деньги в землю зарыли. Ни воды толком, ни магазина, комары одни.
— Вода есть, — ответила Ксения ровно. — Скважина.
— Скважина, — повторила та с таким лицом, будто ей предложили пить из лужи. — Вот Руслан бы на эти деньги машину взял. Умнее вложил бы.
— Руслан бы её разбил через месяц, — сказал Артём. — Мам, хватит.
К третьему лету дом перестал быть развалиной и стал домом. Пластиковые окна, свежая краска цвета топлёного молока, веранда с широкими перилами, газон, который Ксения сама расчертила верёвками. Дети обживали участок с захватническим азартом: Глеб таскал доски на шалаш, Милана собирала улиток в ведро и требовала им имена.
— Мам, эту зовут Раиса, — объявила Милана, поднося улитку к самому лицу матери.
— Убери Раису от моего носа.
— А костёр будет?
— Будет. Если Глеб перестанет отпиливать перекладину от моей веранды.
— Я не отпиливаю! Я примеряю! — крикнул Глеб из-под яблони.
Вечерами супруги сидели на ступеньках босиком, слушали, как в лесу орёт неизвестная птица, и молчали. Соседи ходили мимо и заглядывали через штакетник, выспрашивая, где брали плитку и кто клал веранду.
— Сами клали, — говорил Артём с гордостью человека, у которого до сих пор ноет поясница.
— Сами, — подтверждала Ксения. — Он ворчал, я мерила.
Тогда Артём и завёл разговор про новоселье. Сказал: надо позвать родных, пусть посмотрят, пусть мать наконец увидит, что не глупость. Ксения слушала, поджав губы, как когда-то Валентина Егоровна.
— Артём, у твоего брата трое детей, и они не ходят, а сносят.
— Ну один раз.
— Один раз — это как один град. Потом урожай пересаживают.
— Ксюша.
— Хорошо, — сдалась она. — Но клумбу я огорожу.
Гости приехали к полудню, и участок перестал быть тихим. Руслан ходил по дорожке, задирая голову к крыше, цокал языком, гладил перила, будто примеривал их к своей ладони.
— Вот это вы дали, — говорил он. — Артём, ты понимаешь, что у тебя тут санаторий?
— Понимаю. Два года санатория в руках.
— Да я бы тут жил постоянно. Честно. Собрал бы вещи и переехал.
Ксения услышала эту фразу с крыльца, где держала поднос, и фраза села ей под кожу, как заноза от той самой перекладины. Она улыбнулась вежливо, кивнула и запомнила. Женщина, которая своими руками таскала мешки с цементом, слышит такие вещи очень отчётливо.
— Веранду я такую только на картинках видела, — восхитилась Карина, оглаживая столешницу. — Ксения, вы дизайнера нанимали?
— Нанимала. Себя.
— Повезло вам с домом.
— Повезло, — сказала Ксения. — Особенно моей спине.
Даже Валентина Егоровна смягчилась. Обошла комнаты, потрогала новый шкаф, села в кресло у окна и объявила высочайшую милость.
— Ну что ж. Молодцы. Не думала, что вытянете.
— Мам, мы и не думали, — усмехнулся Артём. — Просто вытянули.
А трое племянников тем временем провели свою земельную реформу. Они устроили гонки по газону, вытоптали полосу шириной в дорожку, сшибли колышки и проехались по лилиям. Ксения вышла, когда младший уже стоял в клумбе двумя ногами и выкапывал что-то голыми руками.
— Стоп! — сказала она так, что мальчик замер. — Вылезай. Аккуратно, задом.
— Да что вы, детей никогда не видели? — вскинулась Карина. — Растения новые купите, они дешёвые.
— Растения я сажала в мае, стоя на коленях, — ответила Ксения. — И колени у меня не дешёвые.
— Ну зачем так, — поморщилась Валентина Егоровна. — Дети же.
Вечером, когда машины уехали, в доме стало очень тихо. Ксения мыла посуду, скребя дно кастрюли с ненужной силой, и не говорила ни слова, потому что слова были бы лишние.
— Я поговорю с Русланом, — сказал Артём, вытирая руки. — В следующий раз пусть за детьми смотрят.
— В следующий раз, — повторила она. — Какое хорошее словосочетание.
— Ксюша.
— Я ничего не сказала.
Лето катилось дальше. Утром Ксения варила кашу, Артём поливал газон и бранился на сорняки, которые лезли с настойчивостью родни. Дети жгли по субботам костёр, пекли в фольге картошку и черным пальцем рисовали друг другу усы.
— К августу решено, — сказал Артём, вбивая колышек обратно. — Каждое лето только здесь.
— Только здесь, — согласилась Ксения. — И только мы.
Звонок пришёл в среду, вечером, и не от Руслана, а от Карины. Ксения посмотрела на имя на экране и почему-то сразу напряглась.
— Ксения, здравствуйте! — заворковала Карина. — Слушайте, у нас такая ситуация: в городе дышать нечем, дети скисли. Можно мы на выходные к вам? Я тихо, я с ними сама.
— На выходные, — медленно сказала Ксения. — Карина, у меня клумба до сих пор в проплешинах.
— Я буду следить, честное слово. Пальцем не тронут. Я их к себе привяжу.
— Хорошо. Но условие: газон не топчем, клумбу не трогаем, детей держите при себе.
— Конечно! Вы такая добрая.
Если бы Карина позвонила Артёму, Ксения отказала бы наотрез. Но позвонили ей, и отказать стало неловко, и она согласилась — с условием, которое проговорила дважды, чётко, как инструкцию к печи.
В пятницу она работала до восьми: заканчивала восковую голову купца, у которого никак не вставало на место ухо. Домой приехала, скинула сумку и услышала от мужа то, что ей совсем не понравилось.
— Я Руслану ключи отдал, — сказал Артём. — Они уже там, Карина с детьми.
— Ты отдал ключи от дома, — повторила Ксения. — Руслану.
— А как бы они зашли?
— Подождали бы меня. Я приезжаю в субботу утром.
— Ксюша, ну это же брат.
— Вот именно, — сказала она. — Брат с ключами. Это диагноз.
В субботу Ксения приехала к десяти, с детьми и двумя сумками еды. У калитки стояли две машины: серая Карины и белая Руслана. На веранде сидела Валентина Егоровна и перебирала смородину в её эмалированном тазу.
— Доброе утро, — сказала Ксения. — Валентина Егоровна, а вы откуда?
— Руслан привёз. Что я, в городе должна вариться? — отозвалась свекровь, не поднимая головы. — Таз твой взяла, не убудет.
— Не убудет, — согласилась Ксения и пошла в дом.
В её спальне на кровати лежали чужие вещи. Сумка Валентины Егоровны стояла у стены, на её подушке — чужая кофта, в шкафу на её полках — аккуратно сложенные футболки Руслана. В детской комнате на кроватях Глеба и Миланы спали чужие дети, а на полу валялись матрасы.
— Как это все комнаты заняты? — растерялась хозяйка дачи, стоя в коридоре с сумками в обеих руках. — Вы точно ничего не перепутали?
— А что тут перепутать? — Валентина Егоровна появилась в дверях с тазом. — Я в спальне, мне на матрасе нельзя, у меня спина. Руслан с Кариной в маленькой, дети в детской. А вы устраивайтесь в проходной, там диван раскладывается.
— В проходной, — повторила Ксения. — В моём доме. Через который все ходят в туалет.
— Ну не ночевать же старухе в проходной.
— Валентина Егоровна, это моя спальня. Моя кровать. Я её собирала сама, шурупами.
— Ксения, ну какая разница, — вмешалась Карина, выходя из маленькой комнаты и поправляя волосы. — Вы молодая, вам всё равно где. Мы же не чужие.
— Не чужие, — сказала Ксения. — Чужие спрашивают.
— Я спрашивала!
— Вы спрашивали за себя и детей. Про свекровь и мужа в договоре не было.
— Какой ещё договор? — фыркнула Валентина Егоровна. — Ты бумаги теперь родне подсовывать будешь?
Из сада зашёл Руслан, босой, довольный, с полотенцем на шее. Оглядел коридор, где стояла Ксения с сумками, и улыбнулся широко, будто хозяин, который встречает опоздавшую гостью.
— О, приехали! Ксюша, вода в баке холодная, надо было насос раньше включать.
— Надо было, — сказала Ксения. — Руслан, вы где спите?
— В маленькой. А что?
— Ничего. Уточняю географию.
Она забрала сумки из коридора обратно в машину, позвала детей с газона и открыла им дверцу.
— Мам, а мы уже уезжаем? — не понял Глеб.
— Уезжаем.
— А костёр?
— Костёр будет. Позже.
— А улитки? — всполошилась Милана. — Раиса же там!
— Раиса выживет, — сказала Ксения, захлопывая багажник. — Раиса цепкая, как некоторые.
В городской квартире её встретил Артём в трусах и с паяльником в руке — он что-то чинил на балконе. Увидел жену и двоих детей с сумками и медленно опустил паяльник на подставку.
— Вы почему здесь?
— Потому что там мест нет, — сказала Ксения, ставя сумку у стены. — Твоя мать в нашей спальне. Руслан с Кариной в маленькой. Их дети в детской. Мне предложили проходную комнату, диван раскладывается.
— Что?
— Ты слышал. Я не скандалила, Артём. Я не сказала ни одного лишнего слова. Я просто не легла в проходной комнате в собственном доме.
— Подожди. Мать в нашей спальне?
— На моей подушке её кофта. В моём шкафу футболки твоего брата. В моём тазу смородина.
Артём постоял, потом положил паяльник на стол и пошёл за брюками. Он не задавал больше вопросов и не искал оправданий, и это было правильно, потому что оправданий у него не было.
— Я поехал.
— Езжай, — сказала Ксения. — Это твоя родня. Разбирайся сам. Я больше туда не приеду, пока там кто-то лежит на моей кровати.
— Ксюша, я всё решу.
— Ты уже решал. Ты отдал ключи.
— Отдал, — сказал он, обуваясь. — И заберу.
Что он там говорил, Ксения не знала и знать не хотела. Она накормила детей, включила им мультфильм и села на табурет в прихожей, сцепив пальцы. Телефон молчал два часа, а потом зазвонил.
— Дача свободна, — сказал Артём. — Ключи у меня. Баню я затопил, дрова хорошие. Приезжайте.
— Все уехали?
— Все.
— И мать?
— И мать. Я объяснил, кто здесь хозяин. Объяснил доходчиво.
А на дачной дороге в это время стояли две машины, и в них происходило распределение вины. Валентина Егоровна сидела впереди у Руслана, держа на коленях пакет с вещами, и злилась не на сына, который вынес её сумку на крыльцо, а на невестку.
— Могла бы и в проходной поспать, — говорила она. — Ничего бы с ней не случилось. Нет, побежала мужу докладывать. Ябеда.
— Мам, хватит, — буркнул Руслан.
— Артём раньше таким не был. Это она его переделала.
— Мам.
— И ты молчал! Брат мать за дверь выставил, а ты молчал!
Руслан молчал и сейчас. Он злился на Артёма с прикушенной губой, — но не сказал ему ни слова, потому что Артём стоял на своём крыльце и смотрел так, что спорить было бесполезно.
Во второй машине Карина рывком застёгивала сумку и шипела детям, чтобы сидели тихо. Её вывели из детской комнаты почти под руку, попросили собрать матрасы и показали на калитку, и это унижение она немедленно приписала Ксении.
— Я же спросила разрешения, — сказала она мужу через открытое окно. — Я вежливо спросила! И вот благодарность.
— Ты спросила на себя с детьми, — отозвался Руслан. — А приехали мы все.
— И что? Дом большой!
— Дом не наш, Карина.
— Ты тут жить хотел, я помню.
— Хотел, — сказал Руслан и закрыл окно. — Поэтому теперь и еду.
Ксения приехала к вечеру. Калитка была прикрыта, газон подметён, матрасы убраны, смородина высыпана в её таз аккуратной горкой. Из трубы бани шёл ровный дым, и в доме стояла та самая тишина, за которую было заплачено двумя летами и двадцатью мешками цемента.
Дети с визгом разбежались по участку: Глеб понёсся к шалашу, Милана — к ведру проверять, жива ли Раиса. Артём вышел с веранды, вытирая ладони о полотенце, и обнял жену, не сказав ни слова.
— Ты правда всё сказал? — спросила Ксения.
— Всё. И про ключи, и про комнаты, и про то, что хозяйка здесь ты.
— Мать теперь со мной не разговаривает?
— Мать теперь со мной не разговаривает, — усмехнулся он. — Это её единственное наказание, которое она умеет придумать.
— Переживу.
— Переживёшь. Пойдём, пока баня не остыла. И это… — он замялся. — Прости за ключи.
— Неси тазик. Второй. Не тот, в котором смородина.
Она поднялась на своё крыльцо, провела ладонью по перилам, которые красила сама, и наконец поняла, в чём был вопрос, заданный утром в коридоре. Комнаты никто не перепутал. Перепутали хозяев — и в этом доме ошибку исправили в тот же день.
