Печь в цехе дышала жаром, как рассерженный зверь, и Ярослава привычно щурилась, поддевая пинцетом раскалённую пластину. Эмаль на медной броши стекленела, наливаясь тем густым синим, ради которого она и терпела этот цех уже девять лет. Руки у неё были точные, злые до точности, и брак в её партии случался реже, чем снег в июле.
— Ярка, у тебя телефон надрывается, — крикнула Регина от шлифовального круга. — Третий раз.
— Пусть надрывается. У меня обжиг.
— Муж, наверное. У него сегодня приказ подписывают, ты говорила.
— Вот и хорошо. Значит, дозвонится домой и обрадует всю лестничную площадку.
Ярослава поставила пластину остывать и стянула рукавицу. На экране висели три пропущенных и одно сообщение из двух слов: «Свершилось. Жди». От этого «жди» у неё под лопаткой заныло, как от сквозняка, хотя никаких сквозняков в цехе не бывало.
— Ты чего кислая? — Регина подошла, вытирая руки ветошью. — Повышение же. Прибавка.
— Прибавка. — Ярослава щёлкнула пинцетом. — Регин, ты Руслана не знаешь. Ему дай власть над тремя людьми — он тебе из этих троих построит дивизию и назначит утренний развод.
— Так он у тебя приборы поверяет, а не людей.
— Приборы. — Она усмехнулась криво. — Он всю жизнь считает, у кого сколько погрешность. Теперь у него подчинённые. И я.
Домой Ярослава шла нарочито медленно, покупая по дороге минимум: хлеб, творог, пачку кофе на неделю. Руслан встретил её в прихожей, не дав снять куртку, с тем лицом, какое бывает у человека, которому очень хочется, чтобы его спросили. На столе за его спиной стояла бутылка и лежала новая записная книжка в плотной обложке.
— Начальник метрологической службы, — объявил он. — Двадцать два человека. Оклад плюс сорок процентов.
— Поздравляю, — сказала Ярослава. — Правда. Ты этого хотел.
— Я этого добился. Разницу чувствуешь?
— Чувствую. Ты добился, а я поздравляю.
Он не заметил шпильки, потому что уже развернул книжку и постучал по ней пальцем, как по приборному щитку. Ярослава повесила куртку и подумала, что этот жест ей не нравится сильнее, чем всё остальное. Дети шумели в комнате — Тимур гонял мяч об шкаф, Милана что-то доказывала ему тонким возмущённым голосом.
— Садись, — сказал Руслан. — У нас с сегодняшнего дня новая система.
— У нас или у тебя?
— У нас. Слушай. Всё заканчивается: твои спонтанные покупки, твои «я забыла», твои чеки по карманам. С этого месяца деньги в одних руках. В моих.
— То есть мою зарплату — тебе?
— В общий бюджет, — поправил он. — Я его веду. Я открою депозит под приличный процент, буду считать, планировать, а не разбрасывать по мелочам. Через год у нас будет подушка, через два — машина.
Ярослава медленно села на табурет и сложила ладони. Ей хотелось сказать многое и сразу, но она знала: с Русланом спорить в первую минуту — всё равно что тушить костёр бензином. Проще дать ему добежать до конца и посмотреть, где он споткнётся.
— А мне что?
— Тебе — содержание. Три тысячи в месяц на текущие нужды.
— Три тысячи.
— Ярослава, ты продукты покупаешь по моему списку, коммуналку плачу я, одежда — по мере необходимости, обсуждаем. Три тысячи — это на мелочи. И записывай.
— Куда записывать?
— Сюда. — Он подвинул книжку. — Дата, сумма, назначение. Чеки складывай, я проверю.
— Ты собираешься проверять мои чеки.
— Я собираюсь вести учёт. Это разные… — он запнулся, подбирая слово, — это профессиональный подход. Я всю жизнь занимаюсь точностью. Хватит жить на глазок.
Она посмотрела на него долго и внимательно, и в ней шевельнулось не возмущение даже, а какое-то холодное любопытство: до какой отметки он дойдёт, если не мешать. Из комнаты вышел Тимур, лохматый, в растянутой футболке, с мячом под мышкой. Милана выглянула следом, держа в руках тетрадь.
— Пап, нам на экскурсию сдать надо, восемьсот, — сказал Тимур.
— С завтрашнего дня всё через меня, — отчеканил Руслан. — Скажешь сумму, обоснуешь, получишь.
— Чего обосную? Это экскурсия, а не кредит.
— То, что это нужно. Учись формулировать.
Милана перевела взгляд с отца на мать, и Ярослава увидела в этом взгляде вопрос, на который у неё пока не было ответа. Она кивнула детям — идите, мол, — и они ушли, переглядываясь. Руслан налил себе в стакан, довольный, как человек, который наконец навёл порядок в чужом хозяйстве.
— Попробуем месяц, — сказала Ярослава ровно. — Только уговор: месяц — это месяц, а не пожизненно.
— Договорились, — легко согласился он. — Через месяц сама увидишь, сколько мы сэкономили.
— Увижу, — сказала она. — Обязательно увижу.
***
Зарплату Ярославе перечислили восьмого, а девятого карта была пуста. Она стояла у терминала в магазине, и кассирша повторяла ей «недостаточно средств» таким голосом, будто объявляла диагноз. За спиной ворчала очередь, и Ярослава медленно, по одной, выкладывала из корзины вещи, оставив хлеб и пакет гречки.
Дома она положила телефон с банковским приложением перед Русланом.
— Ты вычистил карту в ноль.
— Я перевёл на депозит. Мы же договорились.
— Мы договорились про бюджет, а не про то, что я буду стоять в магазине как побирушка.
— У тебя есть три тысячи. Я положил их сюда. — Он выложил на стол деньги, аккуратно, купюра к купюре. — Записывай траты.
— Руслан, ты понимаешь, что хлеб стоит денег каждый день?
— Понимаю. Именно поэтому хлеб покупается по списку, а не по настроению.
Первую неделю Ярослава честно вела эту книжку, злясь и стесняясь сама себя. «Пятнадцатое: творог — 92. Мыло — 61. Проезд — 68». Цифры складывались в столбик, и столбик этот выглядел как опись имущества нищего.
Проверки начались на девятый день. Руслан садился под лампой, придвигал книжку, раскладывал чеки веером и брал карандаш. У него и в цехе так было: разложить, сверить, подписать.
— Двенадцатое, — начал он. — Аптека, двести сорок.
— Пластырь и капли в нос Милане.
— Капли — сорок восемь рублей, тут написано сто девяносто.
— Там ещё крем для рук. У меня кожа от печи трескается.
— Крем для рук — это медицина?
— Это моя кожа, Руслан.
— Мажь детским, он дешевле в три раза.
Ярослава молчала, потому что если бы заговорила, то сказала бы то, после чего разговор пришлось бы вести уже не на кухне, а в суде. Она забрала книжку и ушла в комнату, где Милана делала уроки, а Тимур сидел в наушниках. Сын стянул один наушник и посмотрел на неё снизу вверх.
— Мам, а мы бедные теперь?
— Нет.
— А почему ты картошку по три штуки покупаешь?
— Потому что у нас в семье завёлся бухгалтер.
— Папа?
— Папа.
Через две недели Ярослава отказалась пойти с Региной в кофейню — просто сказала, что занята. Через три отказалась ещё раз, и Регина посмотрела на неё длинно, но ничего не спросила. Джинсы у Ярославы протёрлись на колене, и она зашила их изнутри аккуратным швом, а помаду брала у Регины — той было не жалко, а Ярославе было стыдно до звона в ушах.
— Мне нужна обувь, — сказала она мужу в конце месяца. — Сапоги развалились.
— Покажи.
— Что показать?
— Сапоги. Я посмотрю, насколько развалились.
Она принесла и поставила перед ним. Он вертел их под лампой, как прибор с подозрительной погрешностью, щупал подошву, отгибал язычок.
— Отнеси в ремонт. Тысяча двести против шести.
— Там подошва лопнула по центру.
— Значит, полторы. Я дам.
— Ты дашь, — повторила Ярослава. — Слышишь себя? Я работаю на печи по восемь часов, и ты мне даёшь на сапоги.
— Я не «даю», я распределяю. У нас на депозите уже сто восемьдесят тысяч. За два месяца. Это, между прочим, результат.
— Чей результат?
— Наш.
— Мой результат — это то, что я третий месяц не была в парикмахерской. И мой же результат — что дочь просит на лыжи, а ей велят «обосновать».
Дети к этому времени выучили новый порядок лучше взрослых. Тимур перестал просить вообще — ходил в тесных кроссовках и подворачивал пальцы, пока Ярослава сама не заметила. Милана научилась подходить к отцу в момент, когда он в хорошем настроении, и говорить заранее заготовленными фразами: «Пап, это обязательное мероприятие, оплата до пятницы, деньги сдаёт классный руководитель».
— Пап, кроссовки жмут, — сказал наконец Тимур. — Реально жмут, я уже не могу.
— Сколько просишь?
— Ну, тысячи четыре. Нормальные.
— Четыре тысячи за обувь, которую ты за полгода сотрёшь.
— Я в них хожу каждый день!
— Купим за две. И в конце месяца, не сейчас.
— У меня физкультура сейчас, а не в конце месяца!
— Значит, будешь ходить в том, что есть. Приучайся к дисциплине.
Ярослава стояла в дверях и смотрела на сына, который сжал зубы и вышел, не хлопнув дверью, потому что за хлопки тоже полагался разбор. И вот тогда в ней что-то встало на место — твёрдо и очень нехорошо. Она поняла, что муж ничего не крадёт и ничего не пропивает, а просто медленно, аккуратно, по-инженерному отжимает воздух из её жизни.
***
Сто двадцать рублей стали последней каплей, и это было даже смешно. Ярослава зашла в аптеку за обезболивающим, потому что от печного жара у неё третий день раскалывалась голова, и тут же, у кассы, купила Регине шоколадку — у той был день рождения.
Вечером Руслан разложил чеки.
— Двадцать шестое. Аптека — сто двадцать. Что это?
— Таблетки от головы.
— Дома есть анальгин.
— Он просрочен на два года.
— Таблетки не портятся. Дальше: шоколад, восемьдесят девять.
— Регине. У неё день рождения.
— Ярослава. — Он положил карандаш. — Ты покупаешь подарки из семейного бюджета?
— Я покупаю шоколадку человеку, который меня подменял, когда я с Миланой сидела на больничном.
— Пусть ей муж покупает.
— У неё нет мужа.
— Тем более. Значит, экономит.
Ярослава смотрела на разложенные веером бумажки и вдруг увидела всё это со стороны: сорокалетняя женщина стоит перед мужчиной и объясняет, почему потратила сто двадцать рублей на таблетку. И у неё внутри выключился какой-то предохранитель, который держал её все эти месяцы. Она аккуратно собрала чеки в стопку, выровняла края и положила сверху книжку.
— Пиши сам, — сказала она.
— В смысле?
— В прямом. Я больше ничего сюда не пишу.
— Ты отказываешься от отчётности?
— Я отказываюсь быть подотчётным лицом в собственном доме.
— Прекрасно. Тогда и содержания не будет.
— Как скажешь.
На следующий день в обед Ярослава пошла не в столовую, а в отделение банка через дорогу от проходной. Девушка в окошке оформила ей новый счёт за двадцать минут, и Ярослава смотрела на пластиковый прямоугольник со своим именем так, как смотрят на ключ от двери, которую давно заперли снаружи. Потом она поднялась в отдел кадров и попросила разбить зарплату на два перечисления.
— Половину на старую карту, половину на новую, — сказала она.
— Заявление напишете?
— Уже написала.
Регина узнала об этом через неделю, случайно, когда Ярослава расплатилась незнакомой картой за два кофе.
— Так, — сказала Регина. — Это что за фокус?
— Это мои деньги.
— В смысле — твои? У тебя же муж всё выгребает.
— Выгребает то, что видит.
— Ярка. — Регина поставила стакан. — Ты вообще понимаешь, во что лезешь? Он же тебя, если узнает, живьём съест.
— Он меня и так ест. Только маленькими кусочками и с записью в книжечку.
— А дальше что?
— Дальше я посчитаю, сколько у меня накопится. И скажу ему прямо: или мы живём как люди, или каждый живёт сам.
Через месяц на новом счёте лежало тридцать две тысячи восемьсот. Ярослава перечитала эту цифру раз пять и почувствовала себя не богатой — взрослой. Она вернулась домой, дождалась, пока дети уйдут делать уроки, и села напротив мужа.
— Руслан, давай поговорим. Без карандаша.
— Я слушаю.
— Я больше так не живу. Мне нужна моя зарплата на моей карте. Общий бюджет — пожалуйста, пополам на расходы, но не всё до копейки и не под роспись.
— Мы это обсуждали.
— Мы это не обсуждали. Ты объявил, а я согласилась попробовать. Попробовала. Не годится.
— Ярослава, у нас на депозите двести шестьдесят тысяч. Ты хочешь их размотать на кофе с Региной?
— Я хочу покупать сыну кроссовки, когда у него жмёт обувь, а не когда у тебя закрывается расчётный период.
— Ему полезно потерпеть.
— Ему четырнадцать, и он пальцы подгибает. Это не дисциплина, это скупость с красивым названием.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на неё.
— Хорошо. Что ты предлагаешь конкретно?
— Конкретно: с этого месяца моя зарплата приходит мне. Я вношу свою долю в расходы, остальное — моё, без чеков и допросов. Или мы разводимся.
Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы человек напротив успел испугаться собственных слов. А потом усмехнулся уголком рта, медленно, с удовольствием.
— Развод? Ты меня насмешила, — усмехнулся он. — Всё равно приползёшь обратно, знаю.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Куда ты пойдёшь? Квартира моя, куплена до брака. Зарплата у тебя — слёзы. Двое детей на шее. Ты через две недели вернёшься и будешь просить прощения.
— Записать? — спросила Ярослава. — Могу в книжечку. Дата, сумма, назначение.
— Не остри.
— А я не острю. Я тебе дала выбор. Ты выбрал.
Она встала и вышла в коридор, и руки у неё были совершенно спокойные. Тимур стоял у двери своей комнаты, и по его лицу было ясно, что он слышал всё от начала до конца. Милана выглянула из-за брата, прижимая к груди учебник, и смотрела так, как смотрят дети, когда взрослые наконец перестают притворяться.
— Ты правда разведёшься? — тихо спросил сын.
— Правда.
— А мы?
— А вы со мной. Если захотите.
— Захотим, — сказала Милана быстро, будто боялась, что предложение отменят.
***
Адвоката звали Инга Львовна, и она с первой минуты разговаривала так, будто заранее знала весь сюжет и ей было интересно только в деталях. Она слушала, не перебивая, потом положила ручку и задала первый вопрос.
— Депозиты оформлены на кого?
— На него.
— Открыты в браке?
— Да. Год назад и в прошлом месяце.
— Ваша зарплата туда поступала?
— Полностью. С выписками. У меня всё есть — и переводы, и справки с работы.
— Значит, это совместно нажитое. — Инга Львовна улыбнулась одними губами. — Ярослава, вы — первая за долгое время клиентка, которая приходит с документами, а не с обидами.
— У меня муж — метролог. Я четыре года живу в системе учёта. Научилась.
— Квартира?
— Его добрачная. На неё я не претендую.
— И правильно. Это чужой бой. Идём за деньгами и алиментами.
Руслан получил повестку и позвонил в тот же вечер, и голос у него был не испуганный, а брезгливый, как у человека, которому подсунули бракованную деталь.
— Ты что творишь? Ты вообще соображаешь, во что играешь?
— Я не играю.
— Депозит мой, я его открывал!
— На мои деньги в том числе.
— Твои деньги? Да ты за месяц зарабатываешь столько, сколько я за две недели!
— Вот пусть суд посчитает. Он в этом получше нас обоих.
— Ярослава, я тебе последний раз говорю по-хорошему. Забираешь заявление, возвращаемся к нормальной жизни. Я даже согласен поднять содержание до пяти.
— До пяти чего? — спросила она с таким искренним интересом, что он на секунду сбился.
— Тысяч.
— Нет.
— Тогда останешься ни с чем.
— Останусь с половиной депозита, детьми и своей картой. Мне хватит.
Процесс тянулся четыре месяца, и это были странные месяцы, потому что жить приходилось в одной квартире. Руслан демонстративно покупал продукты только на себя и подписывал их маркером, а Ярослава так же демонстративно кормила детей на свои и подписывать ничего не стала. Тимур однажды сказал, что чувствует себя как в общежитии, и это было довольно точно.
— Мам, а он правда нам ничего не даст? — спросила Милана.
— Даст. Не он, так закон.
— А если он спрячет?
— Тогда его найдут. Деньги в банке, а не в матрасе. Наш папа слишком любит проценты, чтобы держать наличные.
На заседаниях Руслан выступал долго и убедительно, объясняя суду про «финансовую дисциплину» и «нерациональное потребление». Инга Львовна выкладывала справки о зарплате Ярославы, выписки о переводах, копии страниц той самой книжки с трогательными строчками «мыло — 61». Судья читала эти страницы дольше всего, и лицо у неё было такое, что Руслан впервые за процесс замолчал сам.
Решение было простым: депозиты и накопления разделить пополам, алименты на двоих детей — треть дохода, квартира остаётся за ним, дети — с матерью. Руслан вышел в коридор и догнал Ярославу у лестницы.
— Ты довольна?
— Я не довольна. Я свободна. Разницу чувствуешь?
— Ты понимаешь, что аренда съест твою половину за год?
— Понимаю. Год у меня есть. Дальше разберусь.
— Разберёшься. — Он усмехнулся. — Ты через полгода будешь звонить и просить.
— Если позвоню — то только по поводу алиментов. И то, надеюсь, не придётся.
Квартиру она нашла за две недели: светлая двушка в пятнадцати минутах от школы, с большими окнами и нормальной плитой. Хозяйка попросила предоплату за полгода и скидку дала именно за это. Ярослава отсчитала деньги со своего счёта и расписалась в договоре с такой же точностью, с какой ставила клеймо на готовой броши.
— Вещи заберём в субботу, — сказала она детям. — Берём своё. Чужого не трогаем.
— А телевизор? — спросил Тимур.
— Телевизор его.
— Мы на него твою премию угрохали!
— Пусть подавится. Мне нужнее нервы.
В первый день на новом месте они пошли в магазин втроём, и Ярослава впервые за долгие месяцы не смотрела на ценники раньше, чем на товар. Милана взяла свой любимый йогурт с грушей, Тимур примерил кроссовки, которые хотел ещё с осени, и стоял в них у зеркала с таким лицом, будто ему выдали крылья. Себе Ярослава купила хороший шампунь и ту самую помаду — тёплую, кирпичную, о которой думала третью зиму.
— Мам, это же дорого, — тихо сказала Милана у кассы.
— Это по средствам. Разные вещи, дочь.
— А папа сказал бы, что мы транжиры.
— Папа больше ничего про наши покупки не говорит. Он теперь говорит только про свои.
Вечером Ярослава села с детьми и сказала то, что готовила три дня. Она объясняла спокойно, без слёз и без жалоб, потому что жалеть себя перед детьми — самое подлое из всех удобных занятий.
— Взрослые иногда не могут договориться, как жить вместе. Тогда лучше жить отдельно. Это не беда, это решение.
— А он нас не любит? — спросила Милана.
— Любит. Просто он любит по описи.
— Мам, — сказал Тимур, — а ты жалеешь?
— Нет. Я злюсь, что так долго терпела. Это другое чувство.
***
Первые два месяца были похожи на разбег по льду. Аренда съедала половину зарплаты, алименты приходили с задержкой в неделю — Руслан платил день в день по решению, ни часом раньше, и Ярослава подозревала, что он делает это специально. Кружок по робототехнике Тимуру пришлось урезать до одного занятия, а Милане — объяснить, что новая куртка будет к декабрю, а не сейчас.
— Ярка, ты похудела, — сказала Регина в цехе. — Ешь вообще?
— Ем.
— Что?
— Гречку.
— Понятно. Слушай, возьми у меня, отдашь с премии.
— Не возьму.
— Из принципа?
— Из арифметики. Я не умею отдавать долги вовремя, а ссориться с тобой не хочу.
Дети подхватили быт сами, без уговоров, и это оказалось самым неожиданным. Тимур научился жарить котлеты и ходил за картошкой, Милана без напоминаний загружала машинку и мыла полы по субботам. Они не превратились в маленьких взрослых, они просто перестали быть посторонними в собственном доме.
Аркадий позвонил в четверг. Ярослава помнила его как мужчину с крепким рукопожатием и вечно новой машиной — он держал мастерскую по вывескам и неоновым буквам, бывал у них на праздниках, дарил детям большие бесполезные игрушки. Он позвал её «поговорить по делу» в кофейню на набережной.
— Я в курсе всей истории, — начал он, помешивая кофе. — Руслан — молодец, конечно. Гениальный человек. Жену на довольствие поставил, как солдата.
— Вы меня для этого позвали? Посочувствовать?
— Я позвал вас с предложением.
— Слушаю.
— У меня дело, обороты, заказчики. Мне нужна женщина рядом. Не любовница по углам, а жена — внешне. Приёмы, поездки, семейные ужины с партнёрами, фотографии.
— Внешне, — повторила Ярослава.
— Внешне. Штампа не будет, я не расписываюсь принципиально. Но условия хорошие: я снимаю вам нормальную квартиру, детей одеваю, обуваю, кружки, репетиторы, отдых летом. Вы не считаете деньги вообще.
— А взамен?
— Взамен вы играете роль жены. Полностью. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Со всеми обязанностями, когда мне это нужно.
Ярослава помолчала, потому что первое, что пришло в голову, было слишком коротким и слишком грубым для приличного места. Она сцепила пальцы и заговорила ровно, тем самым голосом, которым в цехе объясняют новичку, что печь — не шутка.
— То есть меня сначала посадили на три тысячи с блокнотом, а теперь предлагают контракт без подписи.
— Я предлагаю комфорт.
— Вы предлагаете аренду. Меня. Моего тела.
— Не надо громких слов.
— Громкие слова — это когда красиво и мимо. А у меня точно. — Она встала. — Нет, Аркадий. Мне сорок один, я работаю у печи, у меня двое детей и кредит доверия только от них. Я это не продаю.
— Подумайте. Гордость не кормит.
— Гордость — нет. А руки — да. Ищите себе проститутку, я не она.
Она ушла, не допив кофе, и до самой остановки шла быстро, злая на весь мужской род сразу. Потом достала телефон и позвонила Руслану — не за помощью, а из какого-то ледяного азарта, которого сама от себя не ожидала.
— Что тебе? — спросил он.
— Хочу тебя порадовать. Твой друг Аркадий сделал мне предложение.
— Какое ещё предложение?
— Работать его женой без регистрации. Он мне — квартиру, детям — всё, я ему — роль супруги в полном объёме. Как он выразился, «со всеми обязанностями».
В трубке стало тихо. Ярослава слышала, как он дышит, и понимала, что до него доходит медленно, слоями, как жар в печи.
— Ты… ты согласилась?
— А тебе какая разница? Ты же говорил, что я приползу.
— Ярослава, ты соображаешь, во что превращаешься?
— Я ни во что не превращаюсь. Я отказалась. Но ты подумай на досуге, почему такие предложения делают именно матерям двоих детей, которых муж держал на трёх тысячах.
— Я тебя обеспечивал!
— Ты просто был скупым, — она осеклась и договорила по-своему.
— Я с ним поговорю.
— Поговори.
Он позвонил через день, потом ещё через два, потом стал звонить через вечер. Спрашивал, хватает ли на продукты, не заболел ли Тимур, не нужны ли Милане ботинки. Алименты начали приходить за три дня до срока и суммой чуть больше, чем положено.
— Мне не нужны подачки, — сказала Ярослава.
— Это не подачки. Это на детей.
— Тогда переводи и не звони.
— Я хочу знать, как вы живёте.
— Мы живём. Без блокнота.
— Ярослава, давай я сниму вам квартиру побольше.
— Нет.
— Почему?!
— Потому что за твою квартиру ты снова начнёшь считать мой шампунь. Я это уже проходила, у меня иммунитет. На твою скупость у меня аллергия.
Он приехал сам в субботу — небритый, с пакетом, в котором были апельсины и коробка с новым телефоном для Тимура. Сын взял коробку, повертел и поставил на тумбу в прихожей, не открывая.
— Пап, я на такой коплю сам, — сказал он. — Уже четыре тысячи есть.
— Откуда у тебя четыре тысячи?
— Соседям с ремонтом помогаю. Мусор выношу, коробки таскаю.
— Ты работаешь? В четырнадцать лет?
— Обосновываю, — ответил Тимур спокойно. — Ты же учил формулировать.
Руслан посмотрел на него, потом на Милану, которая стояла в дверях с тряпкой в руке, потом на Ярославу. Ей стало почти жалко его — почти, ровно на полсекунды, пока она не вспомнила сапоги под лампой. Она открыла дверь шире и кивнула на лестницу.
— Апельсины оставь. Телефон забери.
— Ярослава…
— Ты хотел порядок. У нас порядок. Дети моют посуду, я варю суп, зарплата приходит мне, и я никому не объясняю, зачем купила помаду.
— Я был неправ, — выговорил он наконец. — Я перегнул.
— Ты не перегнул. Ты был жадным и завидовал, что у меня есть деньги. Ты выстроил систему и жил в ней четыре года, довольный собой. А перегнул — это когда случайно.
— Я могу всё вернуть.
— Что именно? Мои годы в протёртых джинсах? Или то, как сын пальцы в кроссовках подгибал?
Он ушёл, и она закрыла дверь. На столе лежала стопка счетов, которые она оплатит сама, и её карта — обычный кусок пластика, дороже которого у неё сейчас ничего не было. Милана домыла пол, Тимур поставил чайник и спросил, будут ли на ужин сырники.
— Будут, — сказала Ярослава. — Два яйца сверху, как ты любишь.
— А деньги есть?
— Есть. И запомни, сын: этот вопрос в нашем доме больше не главный.
Руслан после этого ещё долго не находил себе места. Он звонил Аркадию и кричал в трубку, он приезжал к школе и стоял у ворот, он завёл новую записную книжку и записывал туда переводы — теперь уже свои, никому не подотчётные. А в его квартире, купленной до брака, было очень чисто, очень тихо и очень точно — до последнего сантиметра, как он всегда и хотел.
