1
— Как это ПЕРЕПИСАТЬ квартиру на тебя? А где гарантии? — нервно теребя платок, спросила бабушка.
Лариса Аркадьевна положила папку на клеёнку, ровно между солонкой и хлебницей. Папка была новая, скользкая, с пластиковым зажимом, и легла на стол как чужая вещь — так кладут документы в присутствии, а не на кухне, где тридцать лет режут хлеб. Нина Петровна посмотрела на папку и отодвинула к себе чашку, будто её могли забрать заодно.
— Мама, ну какие ВАМ гарантии? — Лариса щёлкнула зажимом. — Я же ВАМ дочь, а не мастерская бытовой техники.
— Дочь, — согласилась Нина Петровна. — Дочь, конечно.
— Вот и всё. Вот и не о чем говорить.
— Так я и не говорю. Я спрашиваю.
Лариса вздохнула тем длинным, шершавым вздохом, который у неё означал: «имейте совесть». Она расправила бумаги веером — три листа, шрифт крупный, специально крупный, чтобы мать не жаловалась на глаза. Заботливость в её исполнении всегда выглядела как подготовка к процедуре.
— Здесь написано: дарение. Вот ваша фамилия, вот моя. Больше ничего.
— А где я жить буду — написано?
— Мама.
— Что «мама»? Я спрашиваю: написано или нет?
— Это не пишут в дарственной, — раздражённо сказала Лариса. — Это подразумевается.
Нина Петровна свернула платок вчетверо и положила на колени. У неё были руки женщины, которая сорок лет проработала в детском саду поварихой: короткие пальцы, ровные ногти, сбитая костяшка на правой. Этими руками она когда-то кормила двести человек в смену, а теперь не могла удержать три листа бумаги.
— Подразумевается, — повторила она. — Ларочка, у меня подруга была, Тамара Ивановна, с четвёртого. Тоже подразумевалось.
— Опять Тамара Ивановна.
— Опять. Она в Красноармейском доме престарелых умерла, в феврале. Сын приезжал раз в полгода, гостинцы возил. Хорошие гостинцы, между прочим. Печенье овсяное.
— Мама, ВЫ сравниваете меня с каким-то алкоголиком?
— Он не алкоголик был, он инженер.
— Тем более!
Лариса встала, налила себе воды из-под крана, выпила стоя, глядя в окно. За окном был двор, тополь и мусорные баки, всё то же самое, что и в семьдесят девятом, когда они сюда въехали вчетвером — мать, отец, она и Оля. Отца нет пятнадцать лет, Оли — пять. Осталось пятьдесят четыре метра и мать, которая теребит платок.
— Я не хочу вас пугать, — сказала Лариса, не оборачиваясь. — Но ВАМ семьдесят восемь. Не дай бог что — начнётся наследство, доли, Полина влезет со своей долей по представлению. Оно вам надо?
— Полина — внучка мне.
— Полина — чужой человек. Она на похоронах Оли даже не плакала.
— Она не плакала, потому что она три дня справки собирала, — сказала Нина Петровна. — Ты плакала. Ты красиво плакала, Ларочка, я помню.
2
Полина приехала в субботу, с сумкой, в которой было мясо, творог и лампочка на кухню. Лампочку она вкрутила сразу, стоя на табуретке, а бабушка держала табуретку снизу, хотя держать там было нечего.
— Бабуль, ВЫ бы сели.
— Я подержу.
— ВЫ меня не удержите. Вы меня уроните вместе с табуреткой, и будет два перелома вместо одного.
— Ну и что. Зато вместе.
Полина слезла, вымыла руки и только тогда увидела папку. Папка лежала на подоконнике, под салфеткой, как лежит то, что хочется и спрятать, и показать. Она вытянула её двумя пальцами.
— Это что?
— Это Ларочка привозила.
— Я вижу, что Ларочка. Я спрашиваю, что это.
— Дарственная, — сказала бабушка и села. — Ты не сердись только.
Полина читала стоя, быстро, шевеля губами на пунктах. Она работала в страховой компании, шестой год, и умела читать вот такие листы — без уважения, сразу с конца, туда, где обязанности сторон превращаются в их отсутствие.
— Так. Тут нет права проживания.
— Она сказала, подразумевается.
— Бабуль. Подразумевается — это когда суп доварить. А в документе или написано, или нет.
— Она же дочь мне.
— Она ВАМ дочь. — Полина положила листы на стол экраном вниз, будто они могли подглядывать. — А ВЫ ей — жилплощадь. Это, к сожалению, две разные родственные связи.
Нина Петровна сжала платок. Она смотрела в стол, и лицо у неё было не обиженное, а виноватое — то самое выражение, от которого у Полины всегда сводило челюсть.
— Я подумала, — сказала бабушка тихо, — если не подпишу, она обидится и ездить перестанет.
— А если подпишете — не перестанет?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. Только в первом случае у ВАС останется квартира.
Вечером Полина разговаривала с мужем на балконе, чтобы бабушка не слышала. Артём слушал молча, как обычно, и только в конце спросил самое неудобное.
— Полин, а тебе это зачем?
— В смысле — зачем?
— В прямом. Ты влезешь, будешь воевать, и все скажут: метры делит. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы она дожила дома, — сказала Полина. — Не в Красноармейском с овсяным печеньем. Она мне мать заменяла, пока мать в командировках была. Я у неё за шкафом спала, на раскладушке.
— Я понял, — сказал Артём. — Тогда воюй. Только не в одиночку, ладно? Ты мне нужна не в клочья.
— Ты меня подстрахуешь?
— Я тебя подстрахую. Это у меня, в отличие от твоей тёти, в договоре прописано.
3
Собрались в воскресенье, и собрались, разумеется, без предупреждения. Сначала пришла Лариса с мужем Валерием Игнатьевичем, потом подтянулась Кристина, двоюродная сестра, потом — Римма Львовна, Валерина тётка, которая к этой квартире не имела отношения ни по одной линии, включая пунктирную. Полина открыла дверь и минуты три просто считала входящих.
— Мы ненадолго, — бодро сказала Лариса, снимая сапоги. — По-семейному.
— По-семейному — это когда пять человек на одну бабушку? — уточнила Полина.
— Ты бы, Полиночка, не хамила старшим, — сказала Римма Львовна.
— Я не хамлю, я считаю. Профессиональная деформация.
Сели в комнате. Нина Петровна — в кресле, остальные вокруг, полукругом, и Полина поймала себя на мысли, что так расставляют стулья на разборе персонального дела. Бабушка держала платок и поглядывала на дверь кухни, как будто там был запасной выход.
— Нина Петровна, — начала Римма Львовна, — я вам как человек посторонний скажу, мне-то что.
— Вот именно, — сказала Полина.
— Дайте договорить! Я скажу: Лариса у ВАС золото. Она ВАС и в больницу возила, и лекарства покупала.
— Возила, — согласилась бабушка. — В апреле возила.
— И вот теперь ей за это — недоверие!
— Римма Львовна, — Полина повернулась всем корпусом, — а ВЫ за свою квартиру когда-нибудь расписывались в благодарность? Ну, за то, что вас в больницу свозили. По тарифу: одна поездка — десять метров.
— Ты слышишь, как она разговаривает? — Римма Львовна всплеснула руками. — Валера, ты слышишь?
Валерий Игнатьевич слышал. Он сидел у батареи, грел спину и в семейные операции вступал только на этапе подписания.
— Полина, ты женщина взрослая, — сказал он внушительно. — Ты пойми правильно: мы же не чужие. Мы этот вопрос решаем в интересах мамы.
— «Мама» — это чья мама?
— Ну… общая.
— Валерий Игнатьевич, у ВАС мама в Тольятти, — сказала Полина. — Ей, кстати, восемьдесят два. Давайте начнём с неё, для разминки.
— При чём тут моя мать?
— Ни при чём. Как и ВЫ тут.
Кристина всё это время сидела на подлокотнике и смотрела в телефон. Потом подняла голову, и стало ясно, что реплику ей выдали заранее, вместе с ролью.
— Полин, ну не позорься, а? Тебе тридцати нет, у тебя ипотека — все всё понимают.
— Что понимают?
— Что ты на бабушкину квартиру целишься. Вот прям видно.
— Крис, — ласково сказала Полина, — у меня ипотека на двадцать лет и муж, который вкручивает шурупы. А у тебя — мама, которая вкручивает бабушку. Разница есть, поищи.
— Не смей так с матерью! — Лариса хлопнула ладонью по столу, и чашки подпрыгнули.
— Я с матерью и не говорю. Моя мать на Северном кладбище, участок двенадцать. ВЫ, кстати, в прошлом году были там один раз. В мае. Я знаю, потому что я цветы меняю каждые три недели.
Стало тихо. В тишине было слышно, как Нина Петровна складывает платок — вчетверо, потом ещё раз вчетверо, до квадратика в ладонь.
— Ларочка, — сказала бабушка. — Ты мне ответь на один вопрос, и всё. Я подпишу.
— Какой?
— Если я подпишу, ты можешь мне бумажку дать, что я тут живу до смерти?
— Мама, ну я же объясняла…
— Не объясняла. Ты сказала — подразумевается. Ты бумажку дай.
Лариса посмотрела на мать так, как смотрят на человека, который упорно не хочет понять простую инструкцию. И произнесла — медленно, раздельно, будто диктовала под запись:
— Мама, ну какие ВАМ гарантии? Я же ВАМ дочь, а не мастерская бытовой техники.
— Ага, — сказала Полина. — Вот и записали.
— Что ты записала?
— Ничего. Я просто повторю это через полгода. Дословно.
4
К нотариусу поехали во вторник, вдвоём. Полина заранее взяла отгул, заранее записалась, заранее объяснила бабушке всё три раза, и всё равно в приёмной Нина Петровна вцепилась в сумку.
— Полиночка, а её посадят?
— Кого?
— Ларочку. Если я вот это сделаю.
— Бабуль. Никого не посадят. ВЫ просто распорядитесь своим имуществом. Это не преступление, это скучная услуга за две тысячи четыреста рублей.
Нотариус Елена Сергеевна говорила ровно и не поднимала бровей, за что Полина мысленно поставила ей высший балл.
— Нина Петровна, объясняю разницу. Дарение — это сейчас и навсегда. Подписали — квартира не ВАША с этой минуты. Отменить почти невозможно.
— А если она меня выгонит?
— Тогда будете судиться. Долго. Без гарантий.
— А второе что?
— Завещание. Действует после ВАС. И его можно переписать хоть завтра, хоть десять раз. Квартира при этом остаётся ВАШЕЙ.
Бабушка молчала долго. Полина смотрела в окно и заставляла себя не подсказывать, потому что подсказывать было нельзя — ни юридически, ни по-человечески.
— А кому написать-то? — спросила Нина Петровна.
— Это ВАМ решать, — сказала Елена Сергеевна. — Только ВАМ.
— Полин, ты выйди.
— Бабуль…
— Выйди, я сказала.
Полина сидела в коридоре двадцать минут и рассматривала стенд с образцами. Когда бабушка вышла, лицо у неё было другое — не помолодевшее, нет, а как будто выспавшееся. Она сунула Полине сложенный вдвое конверт.
— На, спрячь. И не читай.
— Не буду.
— Врёшь ведь.
— Вру, — согласилась Полина. — Прочитаю в машине.
В машине она прочитала. Квартира завещалась пополам: половина — Ларисе Аркадьевне, половина — Полине. И отдельным пунктом — распоряжение, что до конца жизни завещательница проживает в квартире, а хоронить её должны рядом с Ольгой, участок двенадцать.
— Бабуль, ВЫ ей половину оставили.
— Она мне дочь, — сказала Нина Петровна, глядя перед собой. — Я же не зверь.
Лариса узнала в четверг. Она приехала без звонка, вошла, не разуваясь, прошла в комнату и встала над креслом.
— ВЫ что сделали?
— Завещание, Ларочка.
— Пополам?! С этой?!
— С внучкой моей.
— Мама, ВЫ понимаете, что ВАС развели? — Лариса дышала часто, как после лестницы. — Она вас обработала, она год к ВАМ ездит не просто так!
— Она ездит одиннадцать лет, — сказала бабушка. — С третьего курса. Ты просто не считала.
— Я, значит, сиделка, а метры пополам?!
— Так и я ещё живая, Ларочка. Ты не торопись.
Лариса развернулась к двери, потом обратно, и то, что она сказала дальше, она говорила уже не матери, а помещению.
— Всё. Я больше ничего не должна. Я всё сделала, что могла: и лекарства, и больницы, и вот это вот всё. Раз так — пусть Полина и возит. Пусть она ВАМ и памперсы покупает, когда до них дойдёт.
— Ларис, — тихо сказала бабушка. — Ты бы хоть чаю попила.
— Обойдусь.
В коридоре она столкнулась с Полиной, которая как раз поднялась с мусорным ведром. Они постояли секунды три, лицом к лицу, на площадке, где пахло чужим борщом.
— Довольна? — спросила Лариса.
— Не особенно, — сказала Полина. — Я, вообще-то, до последнего надеялась, что ВЫ согласитесь на завещание сами. Тогда бы я не участвовала.
— Ты всё рассчитала.
— Тётя Лариса, я работаю в страховой. Я не рассчитываю, я читаю мелкий шрифт.
— Я тебе этого не забуду.
— Верю, — сказала Полина. — У ВАС хорошая память на то, что вам должны.
5
Прошло полгода, и это были очень тихие полгода.
Лариса не звонила. Кристина отписалась во всех мессенджерах, предварительно выложив сторис про «людей, которые ждут наследства» — Полина посмотрела, подумала и поставила сердечко, чем, судя по всему, нанесла максимальный ущерб. Римма Львовна один раз позвонила Нине Петровне и сорок минут рассказывала, как ВЫ, Нина Петровна, разрушили семью, после чего бабушка отключила определитель номера, потому что не умела отключать ничего другого.
В апреле сломался холодильник. Тот самый, купленный в две тысячи четырнадцатом, здоровый, белый, с отломанной ручкой на морозилке.
— Он сдох, — доложила Полина, лёжа щекой на полу. — Бабуль, ему одиннадцать лет. Он честно работал.
— Так у него гарантия была, — сказала Нина Петровна. — Я талончик берегла.
Талончик действительно нашёлся — в коробке из-под обуви, вместе с инструкцией, чеком и квитанцией за свет за март две тысячи шестнадцатого. Полина развернула бумажку и засмеялась, коротко и невесело.
— Бабуль, тут гарантийный срок — три года.
— Три?
— Три. А ниже — срок службы: десять лет.
— А он одиннадцать проработал.
— Проработал. Никому ничего не должен был — и проработал.
Нина Петровна взяла талон, повертела, поднесла к глазам, потом положила на стол — ровно между солонкой и хлебницей, на то самое место, где когда-то лежала папка.
— Ларочка не звонит, — сказала она.
— Я знаю.
— Уже сто девяносто дней.
— ВЫ считаете?
— Считаю, — сказала бабушка. — Что ж мне ещё делать-то.
Полина села напротив и взяла её руки в свои — короткие пальцы, ровные ногти, сбитая костяшка на правой.
— Бабуль. Хотите, я ей позвоню?
— Не надо.
— Точно?
— Точно. Я же спрашивала, где гарантии. — Нина Петровна усмехнулась одной стороной рта, как усмехалась Оля, и у Полины на секунду перехватило горло. — Она мне ответила, а я, дура, не расслышала. Она честно ответила, между прочим.
— Что вы гарантий не получите.
— Что срок у неё есть, — поправила бабушка. — До подписи. А я подпись не поставила.
Новый холодильник привезли в субботу, вдвоём с Артёмом затащили на четвёртый этаж, матерясь на площадке между вторым и третьим. Бабушка стояла в дверях и командовала, а потом кормила их котлетами и требовала, чтобы Артём звал её бабушкой, а не по имени-отчеству.
Гарантийный талон Полина убрала в ту же коробку из-под обуви. Три года, чёрным по белому.
А на неё, на Полину, талона не было. Никакого. И срок, соответственно, не начинался.
