Настя шла от остановки медленно, размахивая пустой сумкой. Павлика она час назад отвезла к своей матери, впереди маячил свободный вечер и целые выходные. Она даже растерялась от такой роскоши — что делать-то? Ясно одно: уборка отменяется, хоть трава не расти.
«Надо бы в магазин заглянуть, — думала она, сворачивая во двор. — Взять чего-нибудь вкусного, безобразного и калорийного». Настя работала мастером-кукольником в театре марионеток, и после недели возни с капризной шарнирной балериной ей хотелось простых человеческих радостей. Например, торта.
Но радость закончилась ровно на повороте к подъезду. У двери, как два монумента эпохи, стояли свекровь Тамара Григорьевна и свёкор Геннадий Петрович. А вокруг них — три пузатых баула, клетчатая сумка размером с бегемота и чемодан, которому позавидовал бы полярник.
Настя застыла за старым клёном. Её не заметили — свекровь энергично что-то втолковывала свёкру, тыча пальцем в окна третьего этажа. В их, между прочим, окна. Настя вытащила телефон и набрала мужа.
Гудки. Один, второй, пятый. Николай, постановщик фейерверков, вечно пропадал на площадке и трубку брал через раз — там грохот, там заряды, там техника безопасности.
— Ну конечно, — прошипела Настя себе под нос. — Когда у подъезда высаживается десант с чемоданами, ты, разумеется, недоступен.
Она набрала сообщение, злобно давя пальцем на экран: «Коля. У подъезда твои родители. С ними баулы и чемодан. Это не чай попить. Я НЕ СОГЛАСНА». Отправила и развернулась в сторону кафе на углу — участвовать в войне, которая сейчас развернётся, она не собиралась. Пусть сын разбирается с производителями сына.
В кафе она взяла кофе и села у стены, кипя, как забытый на плите чайник. Память услужливо подсунула историю пятилетней давности. Дед Николая, царствие ему небесное, оставил дом двум внукам поровну — Николаю и его брату Виктору.
Виктор тогда уже был женат на Оле и вцепился в наследство, как клещ в собаку. Он буквально выгрызал свою долю, звонил, давил, намекал, что «холостяку и так сойдёт». Николай тогда чуть не поседел от злости, но до войны не дошло: дом продали, деньги поделили честно.
Свою половину Николай позже внёс первым взносом за трёшку — ту самую, где они сейчас живут. Родители Насти подкинули сбережения, и полгода назад ипотека была торжественно похоронена. А родители Николая тогда стояли в сторонке и молчали, как рыбы в аквариуме.
— И что же вы теперь забыли на моём пороге с чемоданами? — пробормотала Настя в кофейную пенку. — Вещей столько, что хватит на зимовку в Антарктиде.
Николай подходил к дому усталый — весь день собирал пиротехническую программу для городского праздника, руки пахли порохом и досадой. Телефон он достал у самой арки, прочитал сообщение жены и остановился, как вкопанный.
«Я НЕ СОГЛАСНА» — большими буквами. Настя большими буквами писала два раза в жизни, и оба раза дело кончалось серьёзно. Николай сразу понял расклад: либо он сейчас отстоит свой дом, либо война переедет с порога прямо в спальню.
— Коленька! — свекровь увидела его и расцвела, как клумба в мае. — Сыночек, а мы тебя ждём, ждём!
Геннадий Петрович молча ухватился за чемодан, деловито, по-хозяйски, как грузчик со стажем. Николай встал у него на пути и чемодан из руки отца мягко, но твёрдо вынул. Поставил на асфальт.
— Стоп, — сказал он. — Чем обязан визиту? С вещами на месяц полярной экспедиции.
— А что, к сыну нельзя? — Тамара Григорьевна не стала ходить вокруг да около. — У Виктора двойня родилась, Анечка и Машенька! Они квартиру снимали, деньги в трубу вылетали, ужас какой. Вот мы и отписали ему нашу квартиру, дарственную оформили.
— Поздравляю Виктора, — медленно сказал Николай. — С двойней и с квартирой. А вы-то здесь при чём? С баулами.
— Так в двушке вшестером не поместиться! — всплеснула руками мать. — Виктор, Оля, две малышки, да мы двое. Это же не жизнь, это селёдки в банке! Вот мы и решили — поживём у тебя, у тебя же трёшка, простор!
Николай молчал секунд пять. Внутри у него что-то щёлкало, как счётчик в такси. Он вспомнил, как Виктор рвал дедову долю зубами, вспомнил, что за пять лет родители приезжали к внуку Павлику ровно один раз — полгода назад, на полтора часа, с одним киндер-сюрпризом.
— Погодите, — сказал он ядовито-вежливо. — А зачем вообще было отписывать? У Виктора были деньги от дедовой доли. Такие же, как у меня. Я свои вложил в ипотеку. Он что, не мог? Двушку они с Олей потянули бы спокойно.
— Ну ты считать чужие деньги горазд! — рявкнул Геннадий Петрович. — Были деньги, сплыли деньги, тебе какое дело? Хватит языком молоть, открывай подъезд. В квартире поговорим, не на улице же.
Николай достал ключи. Отец шагнул вперёд с явным облегчением — и тут Николай демонстративно опустил связку обратно в карман и застегнул молнию.
— Нет, — сказал он. — Разговор здесь и сейчас. В квартиру с чемоданами вы не зайдёте. Квартира у нас с Настей совместная, куплена в браке, добита её родителями. Без её согласия я туда даже фикус не занесу. А согласия нет — она мне уже написала.
— Она написала?! — свекровь задохнулась. — Жена мужу указывает?!
— Жена мужу сообщает, — уточнил Николай. — И я с ней согласен на двести процентов. Кроме того, у меня растёт сын Павлик. Внук ваш, если вы забыли. Вы у него были полгода назад. Полтора часа. Так что не рассказывайте мне про семейные узы — узы у вас порвались давно, я только фиксирую.
— Коля, да как у тебя язык поворачивается! — Тамара Григорьевна перешла на жалобный регистр, голос задрожал профессионально, с вибрато. — Мы старые, нам деться некуда, мы жизнь на вас положили!
— Ты сын или кто?! — загремел отец. — У тебя три комнаты! Нам одной хватит, много места не займём! Что тебе, жалко угла для родителей?!
— Угла? — Николай усмехнулся зло, одними губами. — Тот угол — мой и моей жены. Не ваш. И я не вижу ни одной причины пускать вас жить. Ни одной, отец. В гости — пожалуйста, чаю налью, пирога отрежу, с Павликом посидите. Жить — нет. Никогда.
— Причины он не видит! — отец побагровел от злости. — Причина — мы твои родители!
— Родители, — кивнул Николай. — Которые свою квартиру взяли и отписали одному сыну. Не двоим. Одному. Молча, без звонка, без вопроса. А теперь стоят у двери второго сына и требуют жилплощадь. Красиво придумано, аплодирую стоя.
Он сделал шаг к двери, приложил ключ к домофону и обернулся. Мать стояла растерянная, отец — злой, как оса в сентябре. Николай сказал спокойно и отчётливо, чтобы услышал весь двор:
— Вы отписали квартиру сыну? Вот пусть сын вас теперь и содержит. Он квартиру получил — он и обязанности получил. Всё по-честному. До свидания.
Дверь подъезда закрылась за ним с мягким, безжалостным щелчком.
Тамара Григорьевна стояла перед закрытой дверью и не верила глазам. Сын. Родной сын. Не пустил. Развернулся и ушёл, как будто она — коробейница с лотерейными билетами.
— Доигралась?! — Геннадий Петрович развернулся к жене, и голос его набирал обороты, как старый мотоцикл. — Твоя была идея! «Отпишем Витеньке, отпишем Витеньке, у него двойня, у него нужда!» Отписали! Теперь мы с тобой — бомжи с чемоданом, поздравляю!
— Гена, не ори на весь двор!
— Буду орать! Я тебе говорил — не отдавай всё! Говорил — оставь себе хоть долю! Нет, ты умнее всех! Витенька, лапочка, сиротинушка с двумя машинами!
— С одной машиной…
— С одной! Купленной на дедовы деньги! На те самые, которые Николай в квартиру вложил, а твой лапочка — в железо и в море с Олечкой! — Свёкор злобно пнул баул. — Куда теперь, стратег ты мой? Куда?!
— Ну… — свекровь сглотнула. — К Вите нельзя, там теперь тесно…
— На дачу! — отрезал Геннадий Петрович и полез за телефоном вызывать грузовое такси. — На дачу поедем. Будешь в огороде ковыряться, полезно для нервов.
— Я не люблю дачу! — взвыла Тамара Григорьевна. — Там комары! Там мухи! Там удобства во дворе! На картинках всё красиво, а в жизни — сарай с рассадой!
— Раньше надо было думать, что ты любишь, — процедил муж. — Когда дарственную подписывала.
Настя всё это время стояла в дальнем конце двора, за детской площадкой, и наблюдала. Она видела, как подъехало грузовое такси, как свёкор, злясь, швырял в кузов баулы — один, второй, третий, — как чемодан влетел туда с грохотом обиженного полярника. Как свекровь садилась в кабину с лицом человека, у которого отменили пенсию.
Только когда машина скрылась за аркой, Настя направилась к подъезду. Шла и думала: интересно, что он им сказал? Судя по скорости эвакуации — что-то ёмкое.
Она открыла дверь квартиры. Николай не сказал ни слова о разговоре с родителями — он уже разогрел ужин, расставил тарелки и держался так, будто вечер был самым обычным.
— Переодевайся и садись, — сказал он. — Котлеты горячие. Разговоры — потом. Или никогда, как пойдёт.
— Ты мой герой, — хмыкнула Настя. — Судя по тому, как летали баулы, переговоры прошли на высшем уровне.
— На высшем, — согласился Николай. — С фейерверком, но без жертв. Профессиональная привычка.
Телефон Николая зазвонил, когда они доедали котлеты. На экране высветилось: «Виктор». Николай посмотрел на жену, вздохнул и взял трубку.
— Ты вообще нормальный?! — брат орал так, что слышно было через всю кухню. — Ты родителей выгнал! Родных родителей! На улицу! Они мне звонили с дачи, мать в слезах, отец на стенку лезет!
— Здравствуй, Витя, — миролюбиво-ядовито сказал Николай. — А теперь мой вопрос: почему ты выгнал родителей из их квартиры?
— Я?! Я никого не выгонял! Они сами отписали!
— Сами, — кивнул Николай трубке. — А потом сами оказались на улице с баулами, потому что в подаренной тебе двушке им места не нашлось. Удивительное совпадение, правда? Кстати, Витя, а где деньги от дедовой доли? Напомнить? Половина — на машину, половина — на отпуск с Олей на тёплом море. Я свою половину в квартиру вложил. Чувствуешь разницу в подходах?
— Ты не смей считать мои деньги!
— А ты не смей считать мои комнаты, — отрезал Николай. — Ты забрал у родителей квартиру — вот и заботься о них. Содержи. Расселяй. Люби. Дарёное жильё идёт в комплекте с дарителями, братец. Такая нагрузка. Удачи.
Из трубки понеслись гудки — Виктор бросил первым. Николай положил телефон и пожал плечами. И тут же зазвонил телефон Насти — на экране светилось «Оля».
— О, второй фронт, — сказала Настя и взяла трубку. — Слушаю тебя, Оля.
— Как вы могли?! — невестка кипела, слова летели брызгами. — У вас трёшка! Один ребёнок! А у нас две девочки и двушка! Вам что, трудно было родителей взять?! Совести у вас нет!
— Оля, — Настя говорила ровно. — Давай по фактам. Наша трёшка куплена на дедову долю Николая и на деньги моих родителей. Мои родители отдали нам сбережения, и мы закрыли ипотеку. А теперь встречный вопрос: чем помогли лично твои родители? Или родители Николая? Ах да. Родители Николая помогли — Виктору. Квартирой. Целиком. Вот к получателю помощи все вопросы и адресуй.
— Это… это разговор не о том!
— Это разговор ровно о том, — сказала Настя. — Вы получили квартиру — вы получили и родителей. Логика железная, обжалованию не подлежит. Спокойной ночи, Оля. Девочкам привет.
Гудки. Настя положила телефон на стол. Николай взял его из её рук и выключил, потом выключил и свой.
— Всё, — сказал он. — Давай не будем ломать голову над чужими проблемами. Да, мои родители пролетели, как фанера над Парижем. Чем они думали, когда подписывали дарственную, — тайна, покрытая мраком. Но у нас они жить не будут, и тема закрыта. Помочь — да. Лекарства, продукты, забор на даче поправить. Содержать и селить — нет.
— Договорились, — Настя убрала телефон в ящик. — Хотя завтра, чувствую, будет второй акт.
— Пусть будет, — Николай пожал плечами. — У меня зарядов много.
А в это самое время в двушке на другом конце города громыхал скандал. Виктор орал на Олю, размахивая руками над детской кроваткой, где, по счастью, крепко спали Анна и Мария.
— Это ты меня подталкивала машину купить! — гремел он свистящим шёпотом, чтобы не разбудить дочек, отчего злость выходила ещё гуще. — «Витя, все ездят, а мы как нищие!» А потом — «хочу на море, хочу на море»! Вот тебе море! Вот тебе машина! А деньги — тю-тю!
— А кто первый маме твоей сказал: «У Николая трёшка, езжайте к нему»?! — шипела Оля в ответ. — Ты сказал! Ты!
— Я сказал после того, как ты неделю ныла, что свекровь у нас под ногами путается! Ты её выжила — ты и придумывай, куда её девать!
— Я?! Я выжила?! — Оля задыхалась от злости на всех сразу: на мужа-тюфяка, на Николая с его каменной физиономией, на Настю с её бухгалтерскими вопросами. — Ей-то теперь хорошо! Один ребёнок, трёшка, ипотека закрыта! А у нас — двойня, двушка и твои родители на дачной верёвочке!
— Наши проблемы, Оля. Наши. Ты хотела квартиру — получила. Вместе с гарнитуром в виде мамы и папы.
На даче тем временем Тамара Григорьевна вошла в домик и содрогнулась. Сыро, прохладно, неуютно — не об этом она мечтала, подписывая красивую гербовую бумагу. Она поставила сумку на табурет и первым делом отругала себя — коротко, для проформы.
Потом отругала Николая — подольше и с чувством. А потом её осенило, и осенило с той сладкой злобой, которая всегда приходит на выручку, когда виновата сама. Настя. Ну конечно. Это она, змея подколодная, накрутила её сына.
— Это она его подговорила! — заявила свекровь мужу, который возился с печкой. — Коля бы никогда! Коля добрый! Это всё жёнушка его, интриганка театральная! Куклами вертит — и мужем вертит!
— Угу, — буркнул Геннадий Петрович, не оборачиваясь.
Сам он думал совсем о другом. Думал желчно и честно, как думается только над холодной печкой. Дурак ты, Гена, старый дурак. Пошёл на поводу у жены, а потом Витька припёрся с дочками на руках, такой трогательный, — и ты растаял, расписался, отдал всё до последнего метра.
А Николай-то каков, а. Развернулся, дверь закрыл — и всё, и никаких соплей. Сидит теперь небось с женой в тёплой трёшке и празднует победу. Геннадий Петрович чиркнул спичкой и с ненавистью посмотрел на сырые дрова.
— Заведём кур, — мрачно сказал он жене. — Раз уж мы теперь помещики.
— Каких кур?! — взвилась Тамара Григорьевна. — Я в городе жить хочу!
— Хотеть не вредно. Городская квартира у нас теперь одна, и в ней живёт твой любимчик. Иди, попросись. Заодно узнаешь, почём нынче родительская мудрость.
А в тёплой трёшке Настя действительно достала бутылку вина. Но вовсе не для того, чтобы праздновать победу — праздновать было нечего, победа получилась горькая, с привкусом чужой глупости. Просто она вдруг вспомнила дату.
— Коль, — сказала она, ставя бокалы. — А ты в курсе, что мы с тобой ровно семь лет назад познакомились? День в день.
— Да ладно, — Николай оживился, и злоба дня начала с него сползать, как старая афиша со столба. — Семь лет? Это когда я к тебе на остановке подошёл?
— Это когда ты ко мне подошёл, — Настя разлила вино, — и с самым серьёзным лицом спросил, как пройти в библиотеку. Я тогда решила, что ты либо сумасшедший, либо очень начитанный.
— Признаюсь, — Николай поднял бокал и засмеялся. — Хотел познакомиться, а в голове — пусто, как в моём складе после салюта. Вот и сморозил первое, что вспомнилось из кино.
— Ага. Как пройти в библиотеку. В одиннадцать часов ночи, — Настя фыркнула в бокал. — Я тебе тогда, между прочим, дорогу объяснила. Подробно. С поворотами.
— А я всё запомнил и на следующий день туда пришёл. Вдруг, думаю, придёт проверять.
— И я пришла проверять! — Настя хохотала уже в голос. — Стою между стеллажами и думаю: если этот ненормальный явится — значит, судьба.
Они смеялись, и вино было кислым, и котлеты остыли, и где-то на даче злилась свекровь, а в двушке ругались Виктор с Олей, и вся эта родня висела над их семьёй, как туча над полем. Но здесь, за этим столом, было тихо и правильно.
— За библиотеку, — сказал Николай.
— За библиотеку, — согласилась Настя. — Работающую круглосуточно. Уже семь лет.
