Часть первая. Соль по вкусу
Яна вылезла из фургона отряда в половине девятого утра, вытащила за ней измотанного Барса и отцепила поводок от карабина. Двое суток они прочёсывали болотный массив за Кленовкой, искали восьмидесятилетнего деда, ушедшего за клюквой. Деда нашли живым, в трёх километрах от просеки, сидящим на кочке и злого на весь свет. Барс получил свой кусок сушёного мяса, а Яна — право доехать до дома и упасть.
Дома её встретил включённый телевизор, разбросанный по коридору конструктор и сын, сидящий на полу в одном носке.
— Мам, я есть хочу, — сказал Марк вместо приветствия. — Очень-очень.
— Здравствуй, сынок. Папа тебя не кормил?
— Папа работает.
Денис работал. Денис всегда работал. Он сидел в комнате за ноутбуком, обложенный распечатками метрических книг, и собирал чужую родословную для очередного заказчика — выстраивал ветви купеческого рода до седьмого колена, выискивал прапрадедов по церковным записям, соединял живых с мёртвыми красивыми линиями. За такие деревья платили прилично. За то, чтобы намазать ребёнку хлеб маслом, не платили ничего, и потому этим Денис не занимался.
— Привет, — бросила Яна с порога комнаты. — Марк с утра не ел.
— Он не просил.
— Он просил меня. Через закрытую дверь. Из коридора.
— Яна, я в архивной выписке. Тут четыре Ивана Фомича подряд, я час их развожу по разным семьям. Ну подожди ты пять минут.
— Я двое суток по болоту ходила. Я тоже подожду пять минут?
Денис поднял голову, посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который мешает думать, и снова опустил взгляд в экран. Яна пошла на кухню, достала яйца и сковороду. Марк притащился следом, сел на табурет и начал болтать ногами.
— Мам, а что будет?
— Яичница.
— Опять?
— Опять.
Через десять минут Денис вышел к столу, посмотрел на тарелку и вздохнул. Вздыхать он умел так, что вздох занимал всю кухню и оставлял место только для чувства вины.
— Яичница, — сказал он.
— Да. Яйца, соль, масло. Сверху зелень. Ешь.
— Я не жалуюсь. Я просто говорю: яичница.
— Ты сказал это интонацией похоронного марша.
— Знаешь, — Денис взял вилку, повертел, — моя мать после смены на кондитерском производстве приходила и варила борщ. Настоящий, с косточкой, шесть часов на плите. И пекла. И гладила. И у неё в доме пылинки не было.
— У твоей матери был один ребёнок и сорок восемь часов в сутках?
— У неё было двое детей. И она не считала, что готовить — это оскорбление.
Марк перестал жевать и посмотрел на отца, потом на мать. Пять лет — возраст, в котором дети собирают взрослые слова, как магниты собирают опилки.
— А у бабушки вкуснее, — объявил он. — У бабушки котлетки.
— Вот, — Денис развёл руками. — Устами младенца.
— Устами младенца, которого ты полтора часа не мог накормить, — сказала Яна. — Молчал бы про котлетки.
— Начинается.
— Ничего не начинается. Ешь свою яичницу.
Она села напротив и заставила себя проглотить пару кусков. Кусок шёл плохо, застревал где-то в горле вместе со словами, которые она не сказала. Барс лежал в коридоре и смотрел на неё преданно и виновато, как будто это он виноват в болоте, в деде, в четырёх Иванах Фомичах.
— Я вообще-то ничего плохого не сказал, — добавил Денис примирительно. — Я привёл пример.
— Ты приводишь этот пример третий год подряд. Каждый день. Как молитву.
— Потому что есть с чем сравнивать.
— А мне есть с чем тебя сравнивать, Денис. Только я молчу.
— И что это значит?
— Это значит, что доедай и иди к своим Фомичам.
***
Утром следующего дня Яна спала четыре часа, потому что в пять подняли расчёт на ложный вызов — потерялся подросток, который потом нашёлся у приятеля. Она вернулась, стянула куртку и пошла собирать конструктор, рассыпанный по всему коридору. Денис переступил через детали, дошёл до кухни, налил себе воды и вернулся.
— У нас как на складе после погрома, — сообщил он.
— У нас ребёнок пяти лет.
— У матери трое мужиков в доме было, и порядок был идеальный. Она успевала всё.
— Трое мужиков — это твой отец, ты и Глеб? — Яна разогнулась, держа в руках жёлтое колесо. — И ни один из них не умел поднять с пола свою вещь?
— Она не жаловалась.
— Это её беда, а не её заслуга.
— Не смей так говорить о моей матери.
— Тогда не смей говорить о моей кухне.
Денис посмотрел на неё и ушёл в комнату. Через пять минут Яна услышала его голос — тихий, ноющий, с интонацией обиженного мальчика, который ябедничает.
— Мам, привет. Да нормально всё… Ну как нормально. Вчера картошка с сосисками, сегодня вообще ничего… Не знаю, мам. Она устала, она всегда устала… Ну да. Да. Ну если ты приедешь, конечно.
Яна стояла в коридоре с игрушечным жёлтым колесом в кулаке и слушала, как её жизнь обсуждают по громкой связи с человеком, которого она видит четыре раза в год.
— Мама приедет в субботу, — объявил Денис, выходя. — Покажет тебе пару вещей.
— Каких вещей?
— Как готовить. Без обид. Просто покажет.
— Денис. Я взрослая женщина. Я вожу собаку по буреломам и вытаскиваю людей из ям. Мне не нужно, чтобы твоя мать показывала мне, как резать лук.
— Вот и посмотрим, — сказал он и закрыл дверь.
Часть вторая. Три раза через мясорубку
Раиса Петровна приехала в субботу в одиннадцать утра, с двумя пакетами, набитыми до треска. Из пакетов торчали пучки укропа, куриные бёдра, банка сметаны, свёкла и батон белого хлеба. Она сняла плащ, повесила его на крючок, который Яна считала своим, и оглядела коридор.
— Здравствуйте, Раиса Петровна, — сказала Яна.
— Здравствуй. Марк, иди сюда, бабушка приехала. Ой, какой худой. Его вообще кормят?
— Его кормят четыре раза в день.
— Худой. Ну ничего. Сейчас бабушка всё исправит.
Она прошла на кухню так, будто заходила в собственный цех после отпуска. Открыла верхний шкаф, закрыла. Открыла нижний. Достала кастрюлю, посмотрела на дно, поставила обратно с таким видом, как ставят вещь, которой брезгуют.
— У тебя мясорубка где?
— В нижнем ящике. Раиса Петровна, я могу сама…
— Сама ты уже три года сама. Результат налицо. Мой руки, будешь помогать.
Денис выглянул из комнаты, увидел мать за плитой, улыбнулся и снова исчез. Улыбка у него была довольная, как у человека, который наконец-то сдал сложный участок работы подрядчику.
— Лук, — скомандовала Раиса Петровна. — Режь.
Яна взяла нож и начала резать так, как резала всегда — быстро, крупно, привычно. Свекровь остановила её руку, накрыв своей ладонью.
— Мельче. Мельче, я сказала. Ты его не для супа рубишь, ты его в фарш кладёшь. Он должен раствориться, а не кусками.
— Мне так неудобно.
— Неудобно спать на потолке. Мельче.
— Раиса Петровна, есть разные способы.
— Есть правильный и есть твой, — отрезала свекровь. — Мясо через мясорубку три раза. Три, не два. Хлеб мочи в молоке, не в воде. Сколько тебе лет?
— Тридцать один.
— В тридцать один надо уметь. Я в двадцать два кормила семью из пяти человек.
Яна резала лук мельче. Она молчала. Она умела молчать: собака не любит крика, работа не любит нервов, ребёнок не любит скандалов.
— А ты чем занимаешься? — вдруг спросила Раиса Петровна, промакивая хлеб.
— Вы знаете чем. Кинолог поисково-спасательного отряда.
— Собаки. Взрослая женщина, а бегает по лесу за собакой.
— Я за людьми бегаю. Собака — инструмент.
— Мужа кормить надо, а не инструменты выгуливать.
За ужином котлеты стояли посередине стола, золотые, ровные, как на витрине. Денис ел с выражением человека, вернувшегося домой после двадцати лет плена.
— Мам, ну это же другое дело, — говорил он. — Это же еда. Настоящая.
— Ешь, ешь. Я тебя всегда так кормила.
— Вкусно! — кричал Марк с полным ртом. — Бабушка, а ещё?
— Ешь, золотко. Бабушка тебя не бросит.
Яна сидела и жевала свою котлету, которую резала, лепила и жарила пополам с этой женщиной, и чувствовала себя гостьей, которую пустили из вежливости. Она попробовала вставить слово про Барса, про деда на кочке, про то, что мужчину нашли по одному сапогу. Её слушали ровно две секунды.
— Сапог — это хорошо, — сказала Раиса Петровна. — Денис, положить ещё?
Перед уходом свекровь достала из сумки сложенный вдвое лист бумаги и придавила его солонкой.
— Здесь рецепты. Четыре штуки. Борщ, котлеты, тушёная капуста, запеканка. Я от руки написала, потому что ты, видно, из интернета берёшь эти свои яичницы.
— Спасибо.
— Не благодари, делай. Денис! — она повысила голос. — Следи. Через неделю приеду — проверю.
— Прослежу, мам.
— И не давай ей отговорок. Она тебе одно, ты ей — маму спроси.
Дверь за свекровью закрылась. Яна взяла лист, посмотрела на ровный почерк учительницы младших классов, на подчёркнутое красным «ТРИ РАЗА», и положила бумагу на подоконник.
— Ну вот, — сказал Денис. — Видишь, как всё просто.
— Просто?
— Мама за два часа сделала то, чего ты не можешь сделать за три года.
— Мама за два часа заняла мою кухню, обозвала мою работу выгулом и приказала своему сыну за мной надзирать. А что ты в это время делал? Ты вообще слышал, что здесь происходило?
— Ты всё переворачиваешь.
— Я всё называю.
***
Через два дня Яна вернулась с дежурства раньше обычного и решила сделать по-честному: взяла лист, взяла мясорубку и сделала всё точно, буква в букву. Мельчила лук до состояния каши. Пропустила мясо трижды, хотя после второго раза фарх стал похож на пасту. Мочила хлеб в молоке. Жарила на среднем огне, крышкой накрывала, как написано.
Денис пришёл к столу, взял вилку, отрезал кусок, пожевал.
— Ну?
— Похоже, — сказал он.
— Похоже?
— У мамы всё равно вкуснее.
— Я делала по её рецепту. По её. Тот же фарш, тот же лук, то же молоко.
— Значит, руки другие.
Марк потыкал котлету вилкой, скривился и отодвинул тарелку.
— Я не хочу. Хочу бабушкины.
— Это бабушкины и есть, Марк.
— Не-е-ет, — протянул сын. — Эти невкусные.
Яна встала, отнесла свою тарелку к раковине и постояла минуту. Потом взяла телефон и вышла в коридор.
— Полин, ты занята?
— Формую гильзу, у меня клиент в четверг. Говори, я на громкой.
Полина делала протезы — руки, ноги, кисти с рабочим хватом — и разговаривала с Яной под звук шлифовальной машинки уже лет двенадцать.
— Я котлеты сделала по рецепту свекрови. Точно по рецепту. Он сказал, что у матери вкуснее.
— А ты что?
— Ничего.
— Вот и плохо. Яна, тебя размазывают по столу тонким слоем, а ты отвечаешь «ничего».
— Он не со зла.
— Он со вкуса. Ему вкусно тебя опускать, понимаешь? Он уже привык. Это как семечки: щёлк, щёлк, и легче на душе. А на полу куча грязи.
— Полина, там ребёнок за столом.
— Ребёнок — это и есть самое страшное. Ребёнок запоминает, кто в доме главный и кого можно щёлкать. Поговори с ним. Жёстко. Без слёз, без «мне обидно». По пунктам.
— Он скажет, что я скандалистка.
— Он скажет. И что? Тебе орден за терпение вручат посмертно?
***
На следующем дежурстве Регина, второй проводник в расчёте, женщина с лицом, которое ничего не прощает, сунула Яне термос и села рядом на скамейку у вольеров.
— Ты чего такая?
— Никакая.
— Ты Барса на команде «ищи» два раза с ноги поправила. Ты никогда его не поправляешь.
— Дома неважно.
— Муж?
— И муж, и свекровь. Приехала учить меня резать лук.
Регина отпила из крышки термоса и посмотрела на неё сбоку.
— Яна, ты вчера мальчишку из карьера вытащила. Ему семь лет. Он бы там до утра не дожил.
— И что?
— А то, что человек, который вытаскивает детей из карьера, не обязан лепить котлеты под диктовку. Это две разные профессии. Ни одна из них не называется «удобная невестка».
— Я не жалуюсь.
— Ты и не должна. Ты должна прекратить.
Часть третья. Гости и бурда
В субботу приехали Глеб с Ульяной. Глеб, младший брат Дениса, работал на канатной дороге в горнолыжном комплексе, был широкий, громкий и незлобный. Ульяна занималась лечебной верховой ездой — сажала на лошадей детей, которые не ходят, — и злобу в людях чувствовала за версту.
Яна накрыла стол: салат с печёной свёклой и орехом, запечённая рыба, картофель с розмарином. Глеб набрал полную тарелку и замычал от удовольствия.
— Яна, это что за салат? Я такое в ресторане ел, там он стоил как мой обед за неделю.
— Свёкла, чернослив, орех, немного горчицы в заправке.
— Гениально.
— Мама лучше делает, — сказал Денис, не поднимая головы.
За столом стало тихо. Глеб медленно положил вилку.
— Денис.
— Что? Я правду говорю. У мамы салаты — это салаты.
— У мамы салат — это майонез, — сказала Ульяна ровно. — Литр майонеза и варёная колбаса. Мы это ели двадцать лет и делали вид, что это праздник.
— Не смей так говорить о матери.
— Я говорю о майонезе. А вот ты говоришь о жене, которая три часа стояла у плиты. А что ты делал в это время?
— Ульяна, — вмешалась Яна, — не надо.
— Надо. — Ульяна повернулась к ней. — Ты знаешь, что он делает? Он тебя при родне обнуляет. Спокойненько, между вторым и третьим.
— Я никого не обнуляю, — Денис покраснел пятнами. — Я сравниваю.
— Сравнивают товары на витрине, — сказал Глеб. — Ты жену с матерью сравниваешь. Ты вообще слышишь себя?
— Глеб, не лезь.
— Я и не лезу. Я ем салат. Отличный салат. Респект.
Вечером, когда гости уехали, телефон у Яны зазвонил в половине двенадцатого.
— Не спишь? — спросила Ульяна.
— Нет.
— Яна, я весь вечер прокручивала. Это не характер. Это издевательство. Тихое, вежливое, ежедневное. Как капающий кран: капля ничего, а через год стена гнилая.
— Он не понимает.
— Прекрасно понимает. Раиса Петровна двадцать лет своего мужа так же обтачивала, только в другую сторону: «Ты не мужик, вот у Валентины муж гараж построил». Глеб говорит, отец под конец слова боялся сказать.
— И что мне делать?
— Перестать соревноваться. Ты влезла в забег, где судья — его мать, дистанция — её кухня, а медаль тебе не положена по условиям.
***
Яна продержалась ещё одиннадцать дней. На двенадцатый она сварила борщ — свой, без бумажки, с говяжьей грудинкой, с обжаренной свёклой, с чесноком, растёртым с салом в конце. Она варила его два часа, и, наливая тарелку, поймала себя на мысли, что ждёт оценки, как школьница.
Денис зачерпнул, подул, попробовал. Пожевал. Отложил ложку.
— Бурда какая-то.
— Что?
— Кислит. И капуста жёсткая. Мама так не делает.
— Ты попробовал два раза.
— Мне и одного хватило. Марк, не ешь, невкусно.
Сын послушно отодвинул тарелку.
Яна очень медленно опустила половник обратно в кастрюлю, вытерла руки полотенцем и повесила его ровно на середину крючка.
— Марк, иди в комнату, включи мультик. Громко включи.
— Хорошо, мам.
Дверь закрылась, из комнаты донеслась музыка. Яна села напротив мужа и положила руки на стол.
— Теперь поговорим.
— О чём? О борще?
— О тебе. Денис, ты каждый день, при ребёнке, объясняешь мне, что я хуже твоей матери. Каждый. Божий. День.
— Я констатирую факт.
— Факт в том, что у тебя пятилетний сын отказывается есть то, что я готовлю, потому что папа сказал «невкусно». Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Я учу его разбираться во вкусе еды.
— Ты учишь его презирать мать.
Денис откинулся на спинку стула и посмотрел на неё почти с любопытством, как на редкий документ с неразборчивой подписью.
— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком много о себе думаешь. Мама никогда не спорила. Мама делала.
— Мама сидела дома.
— Мама работала в цеху, между прочим!
— И приходила в четыре. И твой отец, покойник, приносил зарплату и молчал в тряпочку, потому что она его сожрала за двадцать лет с костями. Ты хочешь такую семью? Так вот тебе новость: у тебя её не будет.
— Ты истеричка.
— Я человек, которому надоело.
— Мне что теперь, притворяться, что мне вкусно?
— Тебе теперь либо готовить самому, либо захлопнуть пасть. Третьего нет.
— В моём доме ты мне будешь условия ставить?
— В нашем съёмном доме, — сказала Яна, — за который я плачу половину. Если тебе так сладко живётся при маме — иди к маме. Собирай вещи и иди. Она тебе борщ шесть часов сварит и ботинки почистит.
Денис встал, задвинул стул и ушёл в комнату.
Три дня они не разговаривали. Он спал на диване, уходил рано, приходил поздно, ел молча, варил себе пельмени. Марк ходил между ними и трогал всех за руки.
— Мам, ты грустная?
— Я не грустная. Я думаю.
— А папа почему на диване?
— Папе так удобнее.
— А вы поругались?
— Мы разбираемся.
— Не надо разбираться, — сказал Марк серьёзно. — Надо мириться. Позвони бабушке, бабушка помирит.
Яна посмотрела на сына и поняла, что бабушка в его голове уже стала верховным судом.
Часть четвёртая. Не смей мне перечить
Раиса Петровна приехала на четвёртый день. Она вошла, поставила сумку и села в кресло в комнате, как председатель комиссии.
— Ну. Рассказывай.
— Что рассказывать, Раиса Петровна?
— Мне сын звонил. Три ночи на диване. Голодный. Слёзы в голосе.
— Ваш сын не голодный. В холодильнике еда. Он объявил мой борщ бурдой при ребёнке.
— Значит, бурда и была.
— Вы его не пробовали.
— А мне и не надо. — Свекровь поправила рукав. — Я вижу человека и сразу знаю, что у него в кастрюле. Ты злая. Злой женщине борщ не даётся.
— Я не злая. Я довольная тем, что наконец сказала вслух.
— Вслух, — Раиса Петровна усмехнулась одними губами. — Вот в этом ваша порода вся. Языком чесать. Женщина мужчину должна беречь. Холить. Он приходит — а у него рубашка, а у него суп, а у него тишина. Вот тогда и семья.
— Он никуда не приходит, он дома сидит в ноутбуке. И я прихожу с суток.
— Не смей мне перечить! — свекровь ударила ладонью по подлокотнику. — Слушай меня и в доме будет мир и покой. Я двадцать шесть лет прожила, схоронила мужа честь по чести, двоих подняла. А ты мне будешь про дежурства.
— Раиса Петровна, — сказала Яна и услышала, как у неё зазвенел собственный голос, — я вас уважала. Хватит.
— Что-о?
— Хватит. Я не домохозяйка пятидесятого года. Я кинолог поисково-спасательного отряда. Я на прошлой неделе достала из карьера семилетнего мальчика, у которого была сломана нога и температура. Он живой, слышите? Живой. И это я сделала, а не борщ.
— Подумаешь, собака…
— Не смейте про собаку! — Яна встала. — Барс работает восемь лет. Он находит людей, которых уже похоронили. А вы приезжаете в мой дом и объясняете мне, что лук надо мельче!
— Денис! — крикнула свекровь. — Денис, ты слышишь, как она со мной?!
Денис появился в дверях и остановился. Он открыл рот, посмотрел на мать, посмотрел на жену и произнёс:
— Мам, ну она устала.
— Она мне грубит!
— Я не грублю, — сказала Яна. — Я объясняю.
Раиса Петровна встала, взяла сумку и пошла в коридор. В дверях обернулась.
— Ну, смотри, милая. Такие мужчины на дороге не валяются. Найдётся нормальная женщина — уведёт за неделю. И будет ему и борщ, и покой. А ты останешься со своей собакой.
— Пусть уводит, — сказала Яна. — Я даже коробку с его архивами помогу вынести.
Дверь закрылась. Из комнаты вышел Марк, у которого дрожал подбородок.
— Бабушка ушла? Вы кричали. Вы на бабушку кричали!
Он заплакал — громко, взахлёб, размазывая слёзы кулаком. Яна присела и попыталась обнять, но сын вывернулся и убежал к отцу.
***
Ночью Денис пришёл в спальню и сел на край кровати.
— Ян.
— Что.
— Давай не будем.
— Чего не будем?
— Ну… вот этого всего. Мать пожилой человек. Она по-своему любит.
— Она по-своему командует. А ты по-своему подпеваешь.
— Хорошо. Я понял. Я больше не буду сравнивать.
Яна села, включила бра и посмотрела на мужа прямо.
— Слушай меня внимательно, Денис. Ещё одно сравнение с твоей матерью — при мне, при Марке, при ком угодно — и я собираю вещи, забираю сына и съезжаю. Аренду будешь тянуть один.
— Ты не съедешь.
— Проверь.
— Яна, ты сейчас на эмоциях.
— Я сейчас на последнем рубеже. У меня работа такая: я знаю, когда поиск надо сворачивать.
Он посмотрел на неё — и, кажется, поверил. По крайней мере, испугался.
— Хорошо. Я не буду.
Утром он ел овсянку молча. Не хвалил, не кривился, не вздыхал. Просто ел, и это молчание висело над столом, как провисший провод — вроде держится, а трогать страшно.
Яна почти обрадовалась. И тут Марк, размазывая по тарелке кашу, поднял голову.
— Мам, а бабушка Раиса когда приедет?
— Не знаю, сынок. Нескоро.
— А почему? Она вкусные котлетки делает. Вкуснее твоих.
Яна очень аккуратно положила ложку.
— Марк, кто тебе сказал, что мои хуже?
— Ну… все говорят. Папа говорит.
— Папа больше так не говорит.
— Но он же раньше говорил. Значит, правда.
Часть пятая. Сравнения в обе стороны
Вечером, когда сын уснул, Яна вошла в комнату, где Денис разбирал очередное чужое родовое древо, и закрыла крышку ноутбука.
— Ты что делаешь?
— Смотри на меня. Твой сын сегодня сказал, что моя еда хуже, потому что «папа говорил». Ты понимаешь, что ты в него вложил?
— Я же перестал.
— Поздно. Ты три года объяснял ребёнку, что его мать — второй сорт. Он теперь сам это повторяет, ему уже подсказывать не надо.
— Дети всё забывают.
— Дети ничего не забывают. Они это встраивают. Он вырастет и будет так же разговаривать со своей женой. С твоей будущей невесткой, которую ты, кстати, тоже сожрёшь, потому что ты у нас в этом мастер.
Денис откинулся на спинку кресла.
— И что ты предлагаешь?
— Я не предлагаю. Я сообщаю. Мы с Марком съезжаем.
Он засмеялся, потом осёкся и посмотрел на её лицо.
— Куда ты съедешь?
— К бабушке. У неё две комнаты и она нас ждёт.
— Яна, ты не потянешь. Ты же не… Мать в твоём возрасте с двумя детьми на руках дом держала и не…
Пощёчина вышла звонкая и короткая. Голова Дениса мотнулась, он схватился за щёку, глаза стали круглыми.
— Ты… ты меня ударила?!
— Я тебя остановила. Ты обещал, а нарушил через сутки.
— Ненормальная!
— Хорошо. Тогда играем в твою игру. — Яна села на подлокотник дивана и заговорила спокойно, ровно, как диктуют координаты по рации. — Мой отец. Всю жизнь на железной дороге, в путевой бригаде. Приходил с ночной, разгружал, чинил, варил себе сам, потому что мать болела. Ни разу в жизни не сказал ей, что суп невкусный.
— При чём тут твой отец?
— При том, что ты рядом с ним не стоял. Он в пятьдесят лет ездил к своей матери каждую неделю: копал, красил, крышу перекрывал. А ты своей звонишь пожаловаться на котлеты. Чувствуешь разницу?
— Замолчи.
— Отец за двадцать лет ни разу не спросил, почему на полу игрушки. Он их поднимал. А ты через них перешагиваешь и читаешь лекцию.
— Я сказал, замолчи!
— Тебе неприятно? — Яна наклонила голову. — Вот и мне было неприятно. Все эти годы. Только я была вежливая, а ты почему-то краснеешь уже на второй минуте.
Денис встал и вышел из комнаты. Из коридора донеслось:
— Никуда ты не денешься!
— Посмотрим, — ответила Яна.
***
Она съехала в среду. Собрала два чемодана, коробку с игрушками Марка, документы, поводки, аптечку Барса. Вызвала машину, спустила вещи сама, потому что Денис заперся в комнате и делал вид, что работает.
— Мам, а папа с нами?
— Папа останется здесь. Мы поживём у прабабушки.
— А у прабабушки есть телевизор?
— Есть. И качели во дворе.
— Тогда поехали.
В дверях Яна обернулась.
— Денис. Аренда с этого месяца на тебе полностью. Я больше не плачу. Мои половины ты можешь считать спонсорской помощью за три года.
— Ты не имеешь… ты обязана!
— Я обязана сыну. Остальное — по желанию. Желания нет.
***
Бабушка Зинаида Марковна, восьмидесяти двух лет, бывшая приёмщица на телеграфе, встретила их в переднике и сразу вручила Марку деревянную ложку.
— Так. Мужчина, мыть руки и мешать тесто. У нас оладьи.
— Я не умею.
— Научишься. Тут вся наука — не расплескать.
Через полчаса Марк, весь в муке, переворачивал оладьи лопаткой под её командой и орал на всю квартиру:
— Мам! Мам, смотри, я сделал! Я сам!
— Красавец.
— Бабуль, а можно я ещё соль положу?
— Соль — потом. Сначала думай, потом сыпь.
Вечером они ели эти оладьи со сметаной, и Марк съел девять штук.
— Вкусно? — спросила Яна.
— Очень! Даже вкуснее, чем… — он запнулся.
— Чем что?
— Не помню, — сказал сын и потянулся за десятой.
***
Через неделю Марк ставил тарелки на стол сам, считал вилки и требовал, чтобы ему доверили резать огурец «настоящим ножом». Через две — научился мыть за собой кружку. Через три — спросил, можно ли пригласить прабабушку смотреть, как он делает бутерброды, и очень обиделся, когда Яна засмеялась.
Про бабушку Раису он не вспоминал вовсе. Дети милосердны той особой жестокостью, которая не хранит обид: кто рядом и кто варит оладьи, тот и главный.
Денис звонил. Сначала раз в три дня, потом каждый вечер.
— Ян, ну хватит уже. Наигралась?
— Я не играю. Я живу.
— Мне тут одному… Мать каждый день трезвонит. Учит. Говорит, чтобы я не унижался, чтобы ты первая пришла.
— Логично. Она же специалист по унижениям, у неё большой стаж.
— Не начинай.
— Ты сам позвонил.
— Я между прочим за квартиру сорок восемь тысяч отдал. Один.
— Прекрасно. Мой отец платил за всю семью и не сообщал об этом как о подвиге.
— Опять твой отец!
— Опять. Тебе не нравится, когда сравнивают? Удивительно.
Он замолчал на несколько секунд, и было слышно, как он дышит в трубку.
— Я, между прочим, готовлю себе сам, — сказал он наконец. — Каждый день.
— Мой отец готовил сам двадцать лет и никому об этом не рассказывал.
— Да что ты заладила!
— А ещё он пылесосил. И полы мыл. И бельё вешал. И ни разу — ни разу, Денис — не сказал женщине, что она хуже чьей-то матери.
— Хватит!
— Тогда не звони с претензиями. Звони сыну. По делу.
***
Раиса Петровна приехала к Зинаиде Марковне на третьей неделе. Дверь открыла бабушка.
— Здравствуйте. Вы кто?
— Я мать Дениса. Яна дома?
— Дома. Проходите, только обувь снимите, у нас ребёнок по полу ползает.
Яна вышла в коридор, вытирая руки.
— Здравствуйте, Раиса Петровна.
— Ну и долго это будет продолжаться? Мальчик без отца растёт.
— Мальчик живёт в двадцати минутах от отца. Отец знает адрес, дорогу и расписание автобуса.
— Ты его выгнала!
— Я ушла. — Яна остановилась и сказала по-другому: — Это два разных поступка, Раиса Петровна. Я ушла сама, никого не выгоняя.
— Он же пропадёт.
— Ему тридцать четыре года. Он умеет варить макароны и знает пароль от банковского приложения. Не пропадёт.
Из кухни выглянул Марк, в переднике, с деревянной лопаткой.
— Мам, переворачивать?
— Переворачивай, только осторожно.
Раиса Петровна посмотрела на внука и попыталась улыбнуться.
— Марк, солнышко, а бабушкины котлетки помнишь?
— Не-а, — сказал Марк. — Мы с бабулей оладьи жарим. Я сам мешал.
И ушёл обратно.
Свекровь постояла, поджав губы, и повернулась к двери.
— Ты об этом ещё вспомнишь.
— Вспомню, — согласилась Яна. — С удовольствием.
***
Зинаида Марковна закрыла замок и вернулась в комнату.
— Хваткая женщина. Такие обычно долго живут и всех переживают.
— Бабуль, спасибо, что не влезла.
— А чего влезать, ты сама справилась. — Старуха села в кресло и вдруг посмотрела на внучку как-то боком. — Яночка. Я тебе одну вещь скажу, только ты не кипятись сразу.
— Говори.
— Муж твой… Денис. Он ко мне приезжал. Года полтора назад, зимой. Без тебя.
— Как — без меня? Зачем?
— Спрашивал про нашу родню. Про деда моего, про фамилию мою девичью, про то, откуда мы родом. Говорил, подарок тебе готовит — родословную составить. Я и рассказала. И бумаги ему отдала. Все.
— Какие бумаги?
— Те, которые я тебе на свадьбу собиралась отдать, да не успела, — бабушка положила руки на подлокотники. — Он их не вернул. И подарка никакого не было. Три года прошло, Яночка, а подарка — нету.
— Что было в бумагах?
Зинаида Марковна помолчала и посмотрела в сторону кухни, где гремел лопаткой правнук.
— То, из-за чего я с твоим отцом двадцать лет не разговаривала. И то, из-за чего эта квартира — не совсем моя.
