1
Премия пришла в четверг, а исчезла в пятницу. Ольга смотрела в приложение и пересчитывала третий раз, хотя считать умела лучше всех в конторе — двенадцать лет сметчиком, каждая цифра как родная. Восемьдесят шесть тысяч, отложенные на замену стояков, превратились в остаток четыреста двадцать рублей.
Она села на табурет прямо в прихожей, в куртке, с пакетом картошки у ноги. В голове было пусто и ровно, как в свежезалитой стяжке. Потом внутри что-то медленно начало нагреваться.
Артём пришёл в девять, пахнущий дорогим чужим парфюмом и бодрый, как будто весь день делал что-то полезное. Повесил куртку, заглянул в кастрюлю, поморщился.
— Опять рис? Оля, ну сколько можно риса.
— Восемьдесят шесть тысяч, — сказала она.
— Что?
— Восемьдесят шесть тысяч и двенадцать рублей. Со совместного счёта. Четырьмя списаниями. «Салон Астра», «Ювелирный дом», ресторан и какая-то «Ялта-тур». — Она положила телефон экраном вверх. — Мы едем в Ялту, Артём? Я не в курсе.
Он взял чайник, налил воды, поставил на плиту. Спина у него была спокойная. Вот это спокойствие её и добило — не воровство, а осанка.
— Я потом объясню.
— Объясни сейчас. У меня как раз есть пять минут между работой и посудой.
— Оля, не начинай.
— Кто такая «Астра» за двадцать две тысячи? У нас с тобой на двоих три стрижки в год.
Артём повернулся. Лицо у него было не виноватое, а раздражённое — как у человека, которому мешают отдохнуть после трудов.
— Это мои деньги.
— Это счёт для ремонта.
— Я их заработал.
— Ты их заработал, — согласилась она. — А стояки у нас двухтысячного года, и в прошлом месяце соседям снизу текло с потолка. Я им врала, что у нас кран. Из уважения к семье врала, Артём.
— Да что ты вечно со своими трубами! — Он хлопнул дверцей шкафа. — Живём как в морге. Трубы, счётчики, обои эти твои бежевые. Я, между прочим, тоже человек.
— Человеку двадцать две тысячи в «Астре» на что?
— Отстань.
2
Правду ей сказала не совесть Артёма — совесть у него была устроена экономно, как бачок, который не сливает. Правду сказала девушка Алиса, двадцати шести лет, из салона на Комсомольской, которая написала Ольге сама, без злобы, почти по-деловому.
«Здравствуйте. ВЫ Ольга? Артём говорил, что ВЫ ему сестра и живёте вместе, пока у ВАС ремонт. Я хотела уточнить, потому что нашла в его куртке вашу карту с фамилией Гордеева».
Ольга читала это сообщение стоя, у окна, в обед, с остывшим кофе. Потом она аккуратно допила кофе. Потом набрала «Астру» и уточнила, за какую услугу двадцать две тысячи — оказалось, за годовой абонемент на массаж и уход, на имя Алисы В.
Вечером она не кричала. Она собрала на стол, позвала мужа и положила рядом с его тарелкой распечатку выписки. Аккуратно, как смету на согласование.
— Алиса В. Годовой абонемент. Двадцать две тысячи. Серьги — девятнадцать шестьсот. Ресторан «Тоскана» — восемь. Тур в Ялту на двоих с двадцатого июня — тридцать четыре. Итого восемьдесят три шестьсот. Остальное на бензин, я так понимаю, возил.
Артём смотрел на бумагу с ненавистью, как будто бумага и была виновата.
— Ты в моей карте лазила?
— Я в нашей карте, Артём. Наша — это когда двое.
— Ты понимаешь, что ты сейчас разрушаешь семью?
Ольга засмеялась.
— Скажи это ещё раз. Мне нужно запомнить формулировку.
— Ну да, я сглупил! — Он повысил голос, и это был знак, что он переходит в наступление. — Ну да, закрутил. Мужик я или кто? У меня возраст такой. А ты вечно с работы никакая, вечно у тебя сметы, отчёты, вечно спина болит!
— То есть я виновата.
— Я говорю: давай без виноватых. — Он отодвинул бумагу. — Давай по-взрослому. Проблема в чём? В том, что деньги в семье плохо организованы. Каждый сам по себе, никто не контролирует. Я предлагаю: с этого месяца зарплата в одни руки.
Она подождала. Она уже поняла, в какие руки.
— В чьи?
— В мои. Я мужчина, я голова, я умею планировать. Ты будешь получать на продукты и на себя, скажем, пятнадцать. Остальное — в общий котёл, я распределяю.
— Свою зарплату ты уже распределил. На любовницу.
— Вот поэтому и надо навести порядок! — сказал он с таким искренним возмущением, что Ольга почти восхитилась. — Ты не понимаешь, у меня работа нервная, у меня срывы, у меня соблазны. А если деньги будут под контролем, у меня и соблазна не будет.
— То есть я тебе теперь вместо силы воли.
— Ты мне жена.
3
В субботу к ним пришли трое. Ольга сначала подумала, что случайно, — потом увидела, что Артём заранее купил колбасу, а колбасу он покупал только под зрителей.
Первым в кухню вдвинулся Кирилл, младший брат, тридцать семь лет, шиномонтаж на объездной, вечная чёрная кромка под ногтями. За ним Денис Лапин, друг с института, автослесарь, у которого всё в жизни было «по понятиям». Последней вошла Марина, сестра, парикмахер, разведённая год назад, с новой стрижкой и старой обидой на всё живое.
— Оль, привет, — сказала Марина и сразу села на её место. — Ну ты даёшь, конечно.
— Здравствуйте, — сказала Ольга. — Проходите, раз пришли. Чайник грейте сами, я сегодня не обслуживаю.
Кирилл устроился, поставил локти на стол, посмотрел серьёзно, как человек, приглашённый выносить решение.
— Оля, ты не кипятись. Мы поговорить.
— Кто «мы»?
— Семья.
— Семья, — повторила она. — Хорошо. Давайте, семья. С какого вопроса начнём — с серёжек или с тура в Ялту?
— Вот с этого и начнём, — вмешался Денис. — С того, что ты из мухи слона. Ну гульнул мужик. С кем не бывает. Это, Оля, у мужиков физиология. А ты ему сцену, скандал, счета проверяешь. Ты его в угол загоняешь, он и дальше пойдёт.
— То есть я ещё и виновата, что он потратил деньги на чужую женщину.
— Ты виновата, что делаешь из этого трагедию, — сказал Кирилл. — Тём тебе что предложил? Нормальную вещь. Общий бюджет, один распорядитель. Так во всех семьях было. У нас батя всё держал, мать копейки не видела — и ничего, жили сорок лет.
— Батя ваш умер в пятьдесят два, — сказала Ольга. — И мать до сих пор перешивает пальто.
Марина фыркнула и подвинула к себе колбасу.
— Ой, Оль, вот только не надо про гордость. Я тоже была гордая. Тоже всё правильно делала, всё честно, всё пополам. И где я? В съёмной студии на Полевой с котом. А Тём хотя бы рядом, хотя бы живой, хотя бы приходит домой. Ты цену-то понимаешь?
— Цену чему?
— Тому, что ты не одна, — сказала Марина, и в голосе у неё было столько злости, что Ольге впервые за вечер стало почти жалко. — Мужик в доме — это статус. Я год назад этого не знала. Теперь знаю.
Артём молчал и разливал чай — довольный, как подсудимый, за которого выступает целая коллегия.
— Ну и главное, — сказал Кирилл, добравшись до сути. — Тём говорит, ты на квартиру намекала. Мол, «моя». Ты, Оля, поосторожнее. Квартира в браке взята? В браке. Значит, совместно нажитое. Пополам. Ты этим не размахивай.
Вот тогда Ольга и спросила. Спокойно, почти вежливо, как спрашивают у прораба, где акт скрытых работ.
— Понятно. Значит, зарплату мою — Артёму. — Она обвела глазами кухню. — А может, ещё и квартиру на его любовницу переоформить? Чтобы уж не мелочиться. Заодно машину, стаж и печень.
Стало тихо. Даже чайник щёлкнул как-то виновато.
— Оля, — начал Денис, — ты не язви.
— Я не язвлю. Я уточняю объём работ.
4
Тамара Ильинична приехала в воскресенье, в пальто, которое Ольга помнила четырнадцать лет. Шестьдесят шесть, тридцать один год главным бухгалтером мебельной фабрики, спина прямая, папка под мышкой. Она сняла в прихожей боты, поставила их носками к стене и сказала:
— Оля, поставьте чай. И сядьте. У меня к ВАМ дело.
Артём вышел в коридор, увидел мать, обрадовался и сделал лицо страдальца.
— Мам, вот хорошо, что ты. Ты ей объясни, а то она…
— Артём, — сказала Тамара Ильинична, не глядя на сына. — Иди в комнату.
— Мам…
— В комнату, я сказала. Как в девятом классе. Помнишь, как я умею.
Он ушёл. Ольга налила чай, села и почему-то почувствовала себя школьницей у доски.
— Тамара Ильинична, я не хотела ВАС в это…
— ВЫ меня и не втягивали, — перебила свекровь. — Я в этом с двухтысячного года. Просто ВЫ не знали.
Она расстегнула папку. Внутри лежали бумаги — старые, с выцветшими печатями, и поновее, в файлах, подписанные аккуратным бухгалтерским почерком.
— Смотрите. Вот расписка, двадцать первый год, Артём взял у меня двести тысяч «на оборот». Не вернул. Вот двадцать второй — сто пятьдесят «закрыть кредит». Не вернул. Вот двадцать третий, сто двадцать, «Оле на шубу». — Она подняла глаза. — ВЫ шубу видели?
— Нет.
— И я нет.
Ольга взяла листок и держала его двумя руками, как чужой анализ крови.
— Зачем ВЫ давали?
— Потому что мать. — Тамара Ильинична пожала плечами. — Мать даёт и знает, что не вернут. Я, Оля, тридцать лет считала чужие деньги и прекрасно умею считать свои. Я давала и записывала. Это разные вещи — верить и не проверять.
— А почему ВЫ мне не говорили?
— А что бы ВЫ сделали? — спросила свекровь. — ВЫ бы терпели дальше, только ещё и со стыдом. Я решила терпеть одна, пока можно.
Она вынула из папки другой файл, потоньше.
— Теперь по квартире. Первоначальный взнос помните? Миллион двести. Артём сказал ВАМ, что «нашёл».
— Сказал, что подняли на работе бонус за год.
— Бонус, — повторила Тамара Ильинична и коротко, некрасиво усмехнулась. — Это я продала мамину дачу в Клюквино. И отдала эти деньги ВАМ. Не ему.
Ольга подняла голову.
— Мне?
— ВАМ. Вот договор дарения денежных средств, от четвёртого апреля. Одаряемая — Ветрова-Гордеева Ольга Сергеевна. Вот ВАША подпись, ВЫ её не читали, ВЫ тогда с Тимошей на руках всё подписывали не глядя. Вот моя выписка о снятии, вот платёжка на счёт застройщика в тот же день. Три документа, Оля. Цепочка.
— Зачем ВЫ так сделали?
— Потому что я знаю своего сына, — сказала Тамара Ильинична очень ровно. — Я его вырастила. Я знаю, что он добрый, когда сытый, и никакой, когда прижмёт. И я подумала: если однажды он ВАС выставит, пусть выставляет из ВАШЕЙ квартиры. Пусть попробует это сделать.
5
Юрист, женщина с усталым лицом и двумя телефонами, прочитала бумаги за семь минут.
— Подарок одному супругу в совместную массу не входит. У ВАС дарение денег, целевое использование, платёж в тот же день. Это доказуемо. Ваша личная доля — миллион двести из трёх с половиной. Остальное делим, но диспропорция в ВАШУ пользу существенная. Зарплата ВАША, счёт ВАШ, требовать её передачи он права не имеет вообще никак, это не предусмотрено ничем, кроме его фантазии.
— А то, что он потратил премию на другую женщину?
— Это учтём при разделе как расходование общих средств не в интересах семьи. Тур, ювелирка, абонемент — всё с назначением платежа. Прекрасная доказательная база, спасибо ВАШЕМУ супругу за безналичный расчёт.
Ольга вышла на улицу и минут десять стояла, глядя, как рабочие меняют бордюр. Внутри не было победы. Было ощущение, как после долгого ремонта: пыль осела, и видно, что стены-то всё равно кривые.
Дома её ждал полный состав. Кирилл с пивом, Денис с колбасой, Марина с новыми ресницами и Артём в центре, на диване, в позе оскорблённого достоинства.
— Ну и? — сказал он. — Нажаловалась мамке? Ты понимаешь, что ты старуху в это втянула? Ей шестьдесят шесть!
— Она сама пришла, — сказала Ольга. — С бумагами.
— Оль, — вступил Кирилл. — Мы тут посоветовались. Давай без юристов, по-человечески. Квартиру пополам, машину Тёму, он на ней работает. И это… с зарплатой ты зря упёрлась. Ну отдавала бы половину, что тебе, жалко?
— Жалко, — сказала Ольга.
— Ну вот видно человека, — протянула Марина. — Жадная ты, Оль. Всегда была.
— Марина, — Ольга повернулась к ней. — Кто оплачивал ВАШ развод? Пошлину, юриста, справки?
— При чём тут…
— Я оплачивала. Двадцать восемь тысяч. Я ещё вам холодильник отдала и брала Кирюшу на лето, пока ВЫ переезжали. Я не напоминаю, я уточняю баланс. Раз мы советуемся.
Марина открыла рот и закрыла. Денис зачем-то встал.
— Оля, ты женщина умная, но ты не понимаешь одного, — сказал он. — Ты сейчас правая будешь, а одна. А он найдёт. Он мужик, ему сорок один, ему никто слова не скажет. А ты кому нужна в тридцать восемь, с ребёнком, со сметами своими?
— Никому, — согласилась Ольга. — Как вы все меня уговаривали, я поняла. А теперь послушайте вы, бесплатно.
Она положила на стол бумаги. Не свои — свекровину, с расписками, с выцветшими печатями, с бухгалтерским почерком.
— Квартира моя в большей части, и это доказуемо. Зарплата моя вся, и это даже доказывать не надо. Восемьдесят три шестьсот, потраченные на Алису, суд учтёт. Иск я подала во вторник. Копии у Артёма в куртке, он не заметил, он в куртке носит только чужие карты.
— Ты… — начал Артём.
— ЗАТКНИСЬ! И ещё, — сказала Ольга. — Ты, Артём, четырнадцать лет думал, что живёшь на своё. Ты жил на материну дачу, на её пенсию, на мои сметы и на то, что я молчала. Твой брат жил на наши дрожжи, твоя сестра — на мой холодильник, твой друг — на нашу колбасу. Все при деле. Все нажили.
Дверь щёлкнула. Тамара Ильинична вошла в комнату в пальто, поставив боты носками к стене, и села на свободный стул — прямая, с прямым лицом.
— Мам! — Артём вскочил. — Ты что, против сына?
— Я за правду, — сказала она. — Сына я вырастила. А правду вырастить не успела, вот и приходится покупать через юриста.
— Мама, они же квартиру делить будут!
— Будут, — кивнула Тамара Ильинична. — А что делить, Артём? Дачи нет — я её продала. Премии нет — ты её подарил. Стояки не поменяны. Что у тебя нажито за четырнадцать лет, назови мне позицию. Я послушаю, я бухгалтер.
Артём молчал. Кирилл смотрел в пиво. Марина изучала свои ногти с большим интересом.
— Я назову, — сказала Ольга, и голос у неё был спокойный, как таблица Excel. — Нажито: моя привычка терпеть, твоё умение не замечать, её обида, — она кивнула на Марину, — его наглость, — кивнула на Кирилла, — и вот эта колбаса. Всё. Больше ничего. Метры и деньги — это моё, тут я работала одна.
Она собрала со стола документы и сложила их в папку, ровно, край к краю.
— Забирай, Артём. Вот твоя доля. Вот это всё, что у нас с тобой действительно совместно нажитое. Мне не надо, я освобождаю площадь.
— Меня не забирай, — сказала Тамара Ильинична. — Я пойду с Олей. Я в этом активе не значусь. И готовься к разводу. Ты всем уже надоел.
