Ночь ломалась на части в третий раз. Тимур зашёлся плачем в половине четвёртого, и Алина поднялась с постели рывком, как поднимаются по тревоге. Она успела поймать сына на руки прежде, чем крик разбудил мужа. Разбудить Руслана было страшнее, чем не спать самой.
— Опять? — глухо сказал он в подушку. — Ты его когда-нибудь научишь спать?
— Ему восемь месяцев, зубы режутся. Он не собака, его не дрессируют.
— Ты мне ещё поумничай в четыре утра.
Она унесла Тимура на кухню, качала его у тёмного окна и смотрела на своё отражение — размытое, серое, с волосами, собранными в комок резинкой. Гель для зубов кончился три дня назад. Купить его было некому, потому что выйти из дома дольше чем на двадцать минут не получалось.
Утро началось с каши, которая пригорела, потому что Тимур в это время решил вытащить все кастрюли из нижнего шкафа. Алина скребла дно, держа сына бедром, и слушала, как в комнате гудит телевизор. Руслан пил кофе, который она сварила, и листал телефон.
— Сегодня Карина пришла в костюме, — сказал он вдруг, не отрывая глаз от экрана. — Администратор наша. Каблуки, маникюр, пахнет как человек. А я вечером домой возвращаюсь — и как в подсобку захожу.
— Ты сейчас про меня?
— Я про общее ощущение. — Он усмехнулся. — Ты на себя-то давно смотрела? Халат этот. Ему лет сколько?
— Три года. И он чистый, потому что я его стираю ночами, когда ТЫ спишь.
— Стирать — это не подвиг, Алина. Это машинка делает.
Она поставила тарелку на стол так, что каша чуть не выплеснулась. Тимур на руках хныкнул, чувствуя мать спиной.
— А ты попробуй хоть один день. Один. Я тебе оставлю ребёнка, список и коляску — и уеду. К парикмахеру, в маникюр, в кино. Вечером приду и посмотрю на ТЕБЯ.
— Я работаю, — сказал Руслан ровно. — Я в четырёх стенах с кубиками сидеть не подписывался. Я логистику на складе тяну, у меня фуры, накладные, водители пьяные. А ты дома. Дома, Алина.
— Я дома с семи утра до трёх ночи без выходных.
— Вот и результат налицо, — он оглядел её медленно, с сытым удовольствием. — Знаешь, некоторым уже ничего не поможет. Ни салон, ни спортзал.
Алина молча вышла в комнату и стала собирать разбросанные игрушки, а Руслан щёлкал каналами и жевал.
К вечеру Тимур начал кашлять. Сначала редко, потом заходами, до красноты, до слёз. Алина слушала его хрип, приложив ухо к спинке, и считала вдохи.
— Руслан, надо в поликлинику утром. Я одна не дотащу и коляску, и его, и сумку, там лестница.
— У меня утром отгрузка на Подольск.
— Он задыхается.
— Не драматизируй. Дети все кашляют. — Он натянул носки. — Вызови врача на дом, чего ты мучаешься.
— Я вызывала. Врач будет после обеда. Ему надо снимок, он свистит.
— Значит сходишь.
Она сходила. Пешком, через две улицы, с сыном в переноске и сумкой на плече, потому что лифт в поликлинике не работал. Педиатр послушала, выписала сироп и спросила, кто помогает. Алина сказала: «Никто», и это слово прозвучало спокойнее, чем должно было.
Ночью она сидела на полу у кроватки, держала Тимура вертикально, чтобы легче дышалось, и отсчитывала ложки сиропа по часам. Руслан спал за закрытой дверью, подложив под голову вторую подушку. В шесть утра он вышел, потянулся и сказал:
— Ну что, живой ваш заболевший? Ты бы форточку не открывала на ночь, вот и не болел бы.
— Форточка закрыта неделю.
— Значит, ты его перекутываешь. Мать всегда виновата, это медицина.
Алина посмотрела на него и почувствовала не пустоту, а острое, сухое желание что-нибудь разбить. Она сжала кулаки в карманах халата и ушла греть бутылочку.
Свекровь пришла в четверг, с кастрюлей бульона, завёрнутой в два полотенца. Нина Павловна тридцать лет отработала фельдшером на «скорой» и умела входить в чужую беду с порога, не спрашивая разрешения.
— Дай, — сказала она и забрала Тимура, как забирают у ребёнка ножницы. — Так. Свистит. Небулайзер есть?
— Нет.
— Будет к вечеру. — Она села у кроватки, качнула внука, потом подняла глаза на невестку. — Алина. ВЫ похудели килограммов на восемь. У ВАС руки трясутся. Что в этом доме происходит?
— Всё нормально, Нина Павловна. Просто Тимур болеет, я не досыпаю.
— Не врите фельдшеру. Я вижу глаза. У ВАС глаза как у человека, которого каждый день бьют, только следов не остаётся.
Алина отвернулась к окну и стала складывать пелёнки, которые не надо было складывать.
— Он говорит, что я опустилась, — сказала она наконец, очень тихо. — Что стыдно со мной выходить. Что у них на работе женщины — женщины, а я — «болото».
— Так и сказал? «Болото»?
— Так и сказал.
Нина Павловна помолчала, и лицо у неё стало твёрдым, как камень.
— Значит, порода, — сказала она. — Его отец мне то же самое говорил. Слово в слово, представьте себе. А потом ушёл, оставив меня с Русланом и Юлькой на руках и с долгом за плиту.
— Он не уйдёт. Он просто устал.
— Он уже ушёл, Алина. Просто вещи ещё здесь.
В пятницу Руслан вернулся в половине первого ночи. Ключ он искал долго, шумно, потом ввалился в прихожую, держась за вешалку, и принёс с собой запах виски и чужих духов — сладких, тяжёлых.
— Ребёнок только уснул, — сказала Алина из коридора. — Тише.
— Дома я, — сообщил он. — В своём доме. И буду шуметь как хочу.
— Дом мой. Квартира дедова, он мне её оформил, ТЫ забыл?
Руслан застыл, потом медленно поднял на неё мутные глаза.
— Ах, вот оно что. Копила, значит. Ждала момента.
— Я не копила. Я просто устала слушать про «свой дом» от человека, который даже подгузники не купил ни разу.
— А знаешь, почему не купил? — Он сел на пуф, стягивая куртку одной рукой. — Потому что мне сюда заходить не хочется. Вот честно. Я у подъезда стою и думаю: может, в машине посплю?
— Где ты был?
— У женщины был, — сказал он и улыбнулся, довольный тем, как это прозвучало. — У Карины. Администратор у нас. Красивая. Женственная. Пахнет хорошо. Она мне рубашки гладит и вопросов не задаёт.
Алина стояла и слушала, как в ушах нарастает ровный гул. Из комнаты донёсся кашель Тимура — два раза, сухо.
— Давно?
— Три месяца. — Он развёл руками. — Надоело мне это болото, понимаешь? Каша, пелёнки, ты в халате, лампочка эта жёлтая. Я живой человек, мне тридцать четыре.
— И ребёнок болеет уже две недели, а ты гладил рубашки, — сказала она ровно.
— Ну не начинай. Вот сейчас начнётся: «я всё для тебя»…
Она не начала. Алина повернулась, зашла в спальню, тихо закрыла за собой дверь и села на край кровати рядом со спящим сыном. Руслан ещё минут десять говорил в коридоре — сам с собой, всё громче, потом затих на кухне.
Утром он собирал вещи с демонстративным грохотом: молнии, вешалки, стук ящиков. Алина кормила Тимура и не смотрела в его сторону.
— Молчишь? — не выдержал Руслан. — Хоть бы сказала что-нибудь.
— Что сказать?
— Не знаю. Что ты меня любишь. Что подождёшь. Что дура была.
— ТЫ носки из-под кровати достань, — сказала она. — Они там с зимы.
Он хлопнул дверью так, что с полки упала детская книжка. Алина подошла к окну и смотрела, как муж укладывает сумки в багажник, как поправляет куртку, как оглядывается на окна. Лицо у неё было спокойным до неподвижности.
Потом она кормила, стирала, мыла пол, варила суп, гуляла на балконе, потому что на улице лил дождь. Дважды дала ингаляцию. Ни разу не села.
Сорвалось ночью. Тимур вскрикнул во сне — коротко, по-птичьи, — и Алина прижала его к себе, и внутри разом лопнуло всё, что держалось месяцами. Слёзы шли беззвучно, потоком, она задыхалась от них и качала сына, чтобы не разбудить.
Дрожащими пальцами она нашла в телефоне номер.
— Алина? — Нина Павловна ответила со второго гудка, будто не спала.
— Нина Павловна… я не знаю, как жить дальше, — прошептала она. — У меня внутри как будто провал. Бездонный.
— Слушайте меня. — Голос свекрови стал командным, тем самым, «скоровским». — ВЫ сейчас ничего не решаете. ВЫ даёте Тимуру пустышку, ложитесь и дышите. Я в семь утра у ВАС. С кашей и с деньгами.
— Не надо денег.
— Надо. И ещё: замки поменяем. Мастера я найду.
— Он же ВАШ сын.
— Он предатель, — отрезала Нина Павловна. — Я это слово двадцать пять лет назад выучила. И повторять не буду.
Руслан узнал о материнской позиции в воскресенье, когда приехал за оставленным зарядным устройством и зашёл к матери — «поговорить по-мужски».
— Ты хоть выслушай, — начал он с порога. — Она себя запустила. Она…
— Она полгода одна с твоим сыном, — сказала Нина Павловна, не пуская его дальше коврика. — А ты в это время нюхал чужую бабу.
— Мама, мне тридцать четыре года.
— Твоему отцу было тридцать шесть, — она смотрела на него, как на пьяного в приёмном покое. — Ты его копия. Даже слова те же. «Болото» — это его слово, Руслан. Он меня так называл.
— Я не он.
— Ты хуже. Он хоть алименты слал два года.
Руслан покраснел пятнами и заорал:
— Да и живите вы все как хотите! Я теперь для себя буду жить. Понимаешь? Для себя!
— Живи, — сказала мать и закрыла дверь.
«Для себя» продлилось пять недель. У Карины было светло, пахло ванилью, и она действительно гладила рубашки — три раза, потом попросила его делать это сам. Ещё у Карины был бывший муж Артём, который держал секцию бокса при спорткомплексе и считал развод недоразумением.
Артём пришёл в субботу в восемь утра, своим ключом, без предисловий. Руслан сидел на кухне в трусах и футболке, ел сырники и слушал, как хлопает входная дверь.
— Тома, — сказал Артём в глубину квартиры. — Это кто?
— Артём, ТЫ обещал не приходить!
— Это кто, я спрашиваю.
Руслан встал, пытаясь выпрямиться и не выглядеть смешным.
— Мужчина, давай без рук. Мы взрослые люди…
— Носки на тебе, — заметил Артём почти спокойно. — Это хорошо. По плитке холодно.
Дальше было быстро. Руслана вынесли на площадку одним движением, как мешок с картошкой, а его ботинки, куртка и телефон вылетели в открытое окно и упали на газон между двумя припаркованными машинами. Дверь захлопнулась, и щёлкнул замок.
— Карина! — заорал он в дверь. — Ты серьёзно?!
— Руслан, уйди, пожалуйста, — сказала она из-за двери тонким голосом. — Я не хочу проблем.
— Ты же говорила, что любишь!
— Я говорила, что ТЫ интересный.
Он спускался по лестнице в носках. Ноябрьский газон был мокрым и ледяным. Один ботинок он нашёл сразу, второй — в кустах, полный воды, а телефон лежал экраном вниз, и стекло разбилось звездой.
Ночь он провёл у знакомого на даче, потом два дня у сменщика с двумя котами и женой, которая громко не хотела гостей. К матери идти он не мог: совесть, пусть и жалкая, кривая, но своя, держала за горло.
На четвёртый день Руслан приехал к Алине. Он побрился, купил пакет с мандаринами и машинку с пультом, которая Тимуру была рано лет на три. По лестнице он поднимался, репетируя: «Я был не прав, я всё понял, давай ради ребёнка».
Он позвонил. Дверь открыл мужчина — высокий, в футболке, с рулеткой на поясе, руки в опилках.
— ВАМ кого?
— Э-э… а Алина?
— Алина в поликлинике с Тимуром, будет через час. — Мужчина смотрел спокойно, без вражды. — А ВЫ кто?
— Я… муж.
— Бывший, — уточнил голос с кухни, и в прихожую вышла Нина Павловна с тряпкой в руках. — Денис, не пускайте его. Это мой сын.
Руслан стоял, держа коробку, и смотрел, как мать вытирает руки о фартук в его собственной бывшей прихожей, где теперь стояли новые шкафы, пахло свежим деревом и детским кремом.
— Мама… ты здесь живёшь?
— Я здесь помогаю. Три раза в неделю. Денис нам кухню переделал и кроватку собрал — такую, что не шатается.
— Ты понимаешь, как это выглядит? — прошипел Руслан. — Мужик в моей квартире!
— В квартире Алины, — сказала Нина Павловна. — И это мастер, а не «мужик». Впрочем, это уже не твоё дело, кто.
— Я отец!
— Ты плательщик, — она вздохнула. — Сорок процентов ты сам подписал у нотариуса, чтобы ускорить развод. Ты даже это сделал бегом.
Денис молча расправил плечи, давая понять, что внутрь не пустит. Где-то в комнате пискнула игрушка, и Руслан вдруг понял, что не узнал бы голос своего сына, если бы услышал его на улице.
— Передай, что я приходил, — сказал он хрипло.
— Передам, — ответила мать. — Иди, Руслан. И ботинки высуши, ты хлюпаешь.
Алина вернулась через час, увидела на площадке пакет с мандаринами и машинку с пультом и не стала их вносить в дом. Она отдала всё соседке с третьего этажа, у которой двое.
— Он звонил? — спросила Нина Павловна.
— Восемь раз. Я не взяла.
— И правильно.
— Я не из гордости, — сказала Алина, снимая с Тимура комбинезон. — Просто у меня на него больше нет времени. У нас в пять массаж.
Вечером она мыла голову двадцать минут, спокойно, под горячей водой, потому что Нина Павловна сидела с внуком в комнате и пела ему что-то старое, про серого гуся. Потом Алина посмотрела в зеркало худое лицо. Оно ей не понравилось, но оно было её собственное.
Руслан вернулся к матери в декабре — с двумя сумками, простуженный, с разбитым телефоном. Нина Павловна пустила его в свою однушку, в комнату, где раньше жила его сестра Юля.
— Живи, — сказала она. — Раскладушка в кладовке. Ключ дам через месяц, когда поверю, что не будешь пить.
— Мама, я же…
— Правила такие: продукты пополам, посуда твоя, курить на улице. И ещё. — Она посмотрела ему в лицо взглядом фельдшера, который знает прогноз. — К Алине ходить только по договорённости и трезвым. Тимура ты будешь видеть. Тебя в её доме — уже нет.
Он лёг на раскладушку в тридцать четыре года, в комнате, где на обоях ещё остались наклейки сестры, и слушал, как мать за стеной разговаривает по телефону с его бывшей женой — тепло, подробно, про прививки и про новую шапку. Про него не было ни слова.
Ни одного.
