Пандус у третьего подъезда был положен криво, с горбом посередине, и Надя каждый раз мысленно выписывала строителям счёт. Она знала в этом толк: восемь лет делала индивидуальные ортезы и гильзы протезов, привыкла к миллиметрам. Ирина скакала впереди, стуча самокатом по ступеням.
— Мам, а бабушка мне обещала показать, как коклюшками цветок делают! — крикнула дочь сверху.
— Покажет. Только не носись, тут перила шатаются.
— Я аккуратно!
— Ты всегда аккуратно, а потом йод.
Дверь открылась сама — Тамара Петровна давно держала её на щеколде-защёлке, чтобы не разворачивать кресло дважды. Она выкатилась в прихожую, маленькая, прямая, с пучком седых волос, заколотым карандашом. На коленях у неё лежал валик с наколотым узором и торчали, как иглы ежа, деревянные коклюшки.
— Ириша, солнце моё, иди сюда, я тебе булавки приготовила, — сказала она. — Надя, вы проходите, не стойте в дверях.
— Я на час, — предупредила Надя. — У меня примерка в мастерской в четыре.
— Успеете. Что вы сегодня делаете?
— Гильзу подгоняю. Мужчина после аварии, ходить учится заново.
— Господи, — вздохнула Тамара Петровна. — Хорошее у вас дело, руки золотые.
Надя промолчала. Она не любила, когда про руки, — потому что следом всегда шла просьба.
***
Ирина уселась на пол и начала перебирать коклюшки, а бабушка показывала: перевить, сплести, перевить. Из-под пальцев, скрюченных артритом, лезла белая паутина.
— Надя, — позвала свекровь, не отрываясь от валика. — А у меня к вам просьбочка.
— Я слушаю.
— Квартирку бы прибрать. Я же не достаю никуда, у меня потолок как чужая страна. Пылища.
— А социальный работник?
— Люда ушла в декрет, новую дают только с пятнадцатого. Две недели без рук.
— Две недели пыль потерпит.
— Потерпит-то потерпит, — Тамара Петровна подняла глаза, и они были влажные, круглые, почти детские. — Только я в этой пыли живу, а не она во мне.
Надя посмотрела на дочь. Ирина сидела, прижавшись плечом к колесу коляски, и шевелила губами, считая переплёты. Раньше Надя приезжала сюда трижды в неделю: мыла, варила, возила в поликлинику, спорила с регистратурой до хрипа. Потом был муж Антон, гостиничный чек в кармане куртки, и всё это кончилось, как отрезали.
— Хорошо, — сказала она. — Час. Не больше.
— Спасибо, золотая. Ведро под ванной, тряпки в тумбочке.
— Я помню, где у вас что.
— Вы у меня всё помните, — ласково согласилась свекровь.
***
Надя начала с прихожей — как всегда, от двери внутрь. Вытряхнула коврик, протёрла плинтус, отодвинула обувницу. И тут же наткнулась на кроссовки. Сорок четвёртый, серые, со стоптанной внутренней кромкой — Антон косолапил с детства, она полтора года подбирала ему стельки.
Она подержала кроссовок в руке, поставила обратно ровно, как стоял. Потом открыла шкаф в коридоре, чтобы достать швабру, и увидела женское пальто цвета топлёного молока с меховым воротником. На вешалке рядом висела мужская куртка с висящим ярлыком химчистки.
— Тамара Петровна! — крикнула она. — У вас гости были?
— Что? — донеслось из комнаты. — Ириша, не дёргай, ниточка рвётся. Надя, я не слышу!
— Ничего, — ответила Надя. — Показалось.
В ванной на полке стояли две зубные щётки в общем стакане, мужская пена и станок с запасными кассетами. Под раковиной — розовый пластиковый ящик, доверху набитый: маски для лица, патчи, три флакона тоника, круглая щётка для укладки с застрявшими длинными светлыми волосами. Надя аккуратно поставила ящик обратно, ровно на то же место, и вытерла пальцы о фартук.
— Ну надо же, — сказала она вслух. — Какая интересная у вас пыль.
***
Комнату, которая раньше была детской Антона, свекровь называла «кладовкой» и говорила, что там хлам. Дверь была прикрыта, но не заперта. Надя толкнула её ручкой швабры.
Хлама там не было. Стояла разобранная двуспальная кровать с кофейным пятном на наволочке, на спинке висел мужской ремень, на стуле — блузка с пайетками. Открытый шкаф был забит плотно: рубашки Антона по цветам, женские платья, сумки в пыльниках. На подоконнике лежали стопка визиток.
Надя взяла верхнюю. «Светлана. Организатор домашнего хранения. Дом без хлама за семь дней». И телефон.
— Семь дней, — повторила Надя. — Ну-ну.
На полу у кровати валялась коробка от курьерской доставки, вскрытая ножом, внутри — пупырчатая плёнка. Рядом — две кружки с засохшим дном, тарелка с окаменевшей коркой и пакет из-под чипсов, свёрнутый в трубочку. Надя постояла посреди этого, держа тряпку, как держат вещественное доказательство.
Потом развернулась и пошла в комнату. Медленно, чтобы не сорваться при ребёнке.
***
— Ириша, — сказала она ровно, — иди, пожалуйста, в кухню, там в сумке твой сок. Посиди пять минут.
— А я не хочу сок.
— Ирина.
Дочь посмотрела на мать, вздохнула по-взрослому и ушла, шлёпая пятками. Тамара Петровна перестала перебирать коклюшки. Она смотрела на Надю снизу вверх, и лицо у неё было спокойное, готовое.
— Вы позвали меня убирать за бывшим мужем и его новой женой? — сдерживая смех, спросила Надя, и тряпка в её руке капнула на палас. — Правильно я поняла расстановку сил?
— Надя, вы не кипятитесь.
— Я не кипячусь. Я уточняю. Там две щётки в стакане, там ящик с патчами, там визитки — «дом без хлама». Специалист по порядку живёт в вашей квартире и не выносит за собой тарелки. А тряпку дали мне.
— Они на время, — быстро сказала свекровь. — Антон снимал, хозяйка подняла цену, он вернулся. Я не могла сына на улицу выгнать.
— Могли не звать меня.
— Я звала тебя с внучкой!
— Вы меня звали к ведру, — отрезала Надя. — Внучка была приманкой. Приманка хорошая, я клюнула, признаю. Стою вот с вашей шваброй, как дура в переднике.
***
— Не смейте так со мной разговаривать, — Тамара Петровна выпрямилась в кресле. — Я вам плохого не делала.
— Не делали, — согласилась Надя. — Вы просто решили, что бывшая невестка — это такая функция. Приходит, моет, уходит. И ничего не спрашивает.
— Я не могу просить Светлану. Она мне не родная.
— А я вам кто? Я вам, простите, тоже больше не родная. Мы развелись. Ваш сын ушёл к любовнице, которая сейчас спит на кровати в его детской, а я ношу вам таблетки и вожу вашу коляску по вашим поликлиникам.
— Носили. Раньше.
— Вот именно. Раньше, — Надя бросила тряпку в ведро, и вода плеснула через край. — И я бы дальше носила, честное слово. Я на вас зла не держала. Я держала зло на него.
— Так и держите на него, — торопливо сказала свекровь. — Я-то при чём?
— Вы при том, что сегодня вы меня использовали. Вы прекрасно знали, что я увижу их шкаф. Вы думали — она поворчит, но отмоет, куда денется. Она же добрая.
— Я так не думала.
— Вы так думали, Тамара Петровна. Просто вслух это звучит некрасиво.
***
Свекровь опустила руки на валик и вдруг стала маленькой.
— Я боюсь их, — сказала она тихо. — Вот правду вам говорю. Светлана вчера сказала, что я в туалет долго хожу и она из-за меня опаздывает.
— И вы решили, что лучше пусть меня унижают, чем вас?
— Я решила, что ты поймёшь.
— Я поняла, — Надя сняла фартук и сложила его аккуратным квадратом на подлокотник кресла. — Всё поняла. Уборку доделает организатор домашнего хранения. У неё как раз семь дней в запасе.
— Надя!
— Ирина! — позвала она. — Обувайся, мы уходим.
— Ребёнка не лишайте, — голос свекрови дрогнул. — Ребёнок ни в чём не виноват.
— Ребёнок и не виноват, — сказала Надя. — Виноваты вы. И знаете, что самое противное? Вы бы ещё и Светлане потом сказали, какая у вас невестка бестолковая — плохо плинтус протёрла.
***
На лестнице Ирина взяла её за руку.
— Мам, ты на бабушку кричала?
— Я говорила громко и по делу.
— А мы придём в субботу?
— Нет.
— А в воскресенье?
— Ириш, — Надя присела на корточки прямо на ступеньке. — Я тебе потом объясню. Когда у меня перестанут чесаться руки.
— От швабры?
— От наглости.
Дочка подумала и кивнула — как человек, который решил, что взрослые опять говорят ерунду, но спорить дороже.
***
Вечером в мастерской, между двумя примерками, Надя рассказала всё Гале. Галя подбирала жильё для людей на колясках — знала в городе каждый лифт, каждый порог и каждого хама в управляющей компании.
— Ты дура, — сказала Галя, дожёвывая бутерброд.
— Спасибо, подруга.
— Дура, потому что согласилась мыть. Она тебя за язык не тянула?
— Тянула. Она мне про потолок как про чужую страну сказала. Красиво же.
— Красиво. Она кружевница, у неё все слова с узором, — Галя вытерла пальцы. — И что теперь?
— Ничего. Вожу Ирину к своей маме, у той тоже пыль есть.
— А старуху бросишь?
— Она не брошенная. У неё сын. Прекрасный сын, между прочим. Ножи точит по ресторанам, приезжает со своим чемоданчиком, все повара его обожают. Такой мастер, что волос на лету режет.
— Волос на лету он режет, — хмыкнула Галя. — А семью — с размаху.
***
Телефон свекрови высвечивался семь раз за две недели. Надя не брала. На восьмой пришло сообщение: «Ириша не обидится на меня?»
Надя долго смотрела на экран, потом набрала: «Обидится. Дети всё понимают буквально».
Через минуту: «Я виновата».
«Да».
«Простите меня».
Надя убрала телефон в карман халата и пошла шлифовать гильзу. Шум станка отлично заменял разговоры.
***
Тамара Петровна выкатилась в коридор в тот же вечер, когда Антон вернулся с работы и грохнул на пол чемоданчик с брусками и мусатами.
— Антон, — сказала она. — Вам надо съехать.
— Чего?
— Съехать. Тебе и твоей женщине. Даю месяц.
Он засмеялся, стягивая куртку, потом понял, что мать не шутит, и замер с рукавом в руке.
— Ты серьёзно?
— Совершенно.
— Мам, ты головой стукнулась? Куда мы денемся?
— Куда угодно. Ты взрослый мужчина, у тебя заказы, у неё вебинары. Снимайте.
— Снимали. Дорого!
— Значит, дешевле, — сказала Тамара Петровна. — Дальше от центра, выше этаж, без лифта. Мне всё равно.
***
Светлана вышла из комнаты в халате, с полотенцем на голове.
— Что за собрание? — спросила она.
— Мать нас выгоняет, — сообщил Антон.
— В смысле выгоняет? — Светлана повернулась к креслу, и голос у неё стал звонкий, ровный, тренированный на вебинарах. — Тамара Петровна, у нас с вами вроде всё было прекрасно.
— Было, — согласилась старуха. — Пока я не поняла, что я тут мебель.
— Вы не мебель. Вы член семьи.
— Член семьи ходит в туалет столько, сколько ему надо, и его никто не торопит.
Светлана обернулась к Антону, ища поддержки, и не нашла: он тёр лоб ладонью.
— Это из-за неё, да? — спросила Светлана. — Из-за твоей бывшей? Она тут щёткой моей повозмущалась, и всё, старушка прозрела?
— Не смейте про неё так, — сказала Тамара Петровна.
— Я как хочу, так и буду.
— В моей квартире — нет.
***
Месяц они не съезжали. Месяц они воспитывали.
Коляску стали ставить на ночь у двери — «чтобы не мешала проходу», и до неё надо было доползать по стене. Пульт от телевизора исчезал. Хлеб в холодильнике заканчивался к обеду, а лекарства Антон «забывал» выкупить по рецепту два раза подряд.
— Ты специально, — сказала мать.
— Я работаю, — ответил он. — Я не курьер.
— Я просила один раз.
— Ты просила три раза, и каждый раз с подковыркой.
Светлана повесила на дверь комнаты накладной замок и сфотографировала прихожую для своего блога: «Как навести порядок там, где вас не ждут». Подписчики поставили тысячу сердечек.
***
— Вы же понимаете, что она вас просто доводит, — сказал Сергей, друг Антона, когда пришёл в гости. Он вёл стрельбу из лука в загородном клубе и говорил медленно, будто целился. — Довела бы до инсульта — и всё, вопрос закрыт.
— Не говори ерунды, — поморщился Антон.
— Я не говорю. Я констатирую. Тебе же проще, если она… ну, сама понимаешь.
— Серёж, это мать.
— Это квартира, — спокойно поправил Сергей. — Мать — это внутри квартиры.
Тамара Петровна слышала всё из своей комнаты. Дверь она с некоторых пор не закрывала — хотела знать, что о ней говорят. И записала этот разговор на диктофон, потому что руки у неё были старые, а голова работала как коклюшки: перевить, сплести, перевить.
***
Она позвонила Наде в среду, в семь утра.
— Не бросайте трубку, — сказала она сразу. — Тридцать секунд.
— Двадцать.
— Я продаю квартиру.
Надя села на край дивана, прижав телефон плечом.
— Это не моё дело.
— Твоё. Я хочу объединиться. У вас однушка, у меня двушка в хорошем месте. Вместе — четырёхкомнатная, с лифтом, где коляска входит, и порогов нет.
— Тамара Петровна.
— Я оформлю пожизненное проживание. Своей доли не прошу лишней, всё честно, у нотариуса, с юристом, хоть с тремя.
— А ваш сын?
— У моего сына в этой квартире нет ничего, — сказала свекровь. — Ни доли, ни метра, ни угла.
***
Надя молчала так долго, что старуха испугалась.
— Ты бросила трубку?
— Нет. Я думаю, как сказать вам «нет» покрасивее.
— Скажите некрасиво.
— Некрасиво? Пожалуйста. Вы меня однажды уже использовали как тряпку. Почему я должна верить, что вы не используете меня как лифт? Въедете, обживётесь, а через год к вам приедет сыночек с раскаянием, и я снова буду мыть за его бабой.
— Потому что я пишу в договор: без моего письменного согласия никто не прописывается, а согласия я не дам.
— Слова.
— Бумага, — сказала Тамара Петровна. — Пишите условия сами. Все. Я подпишу не глядя.
***
Галя приехала в мастерскую с ноутбуком и разложила варианты прямо на рабочем столе, сдвинув заготовки.
— Смотри. Вот этот дом хорош: лифт девяносто на сто десять, тамбур широкий, пандус нормальный, не горбатый. Четыре комнаты, две ванных.
— Галь, я не про метры. Я про то, стоит ли связываться.
— Юридически — стоит, если делать по уму. Всю квартиру оформляй на себя. Пожизненное проживание прописываем, но не пожизненное содержание — иначе ты ей сиделка по договору, а не невестка по доброте.
— Я ей не невестка.
— Ты ей кто угодно, но фамилию ты не меняла и дочь у тебя её крови, — Галя щёлкнула ручкой. — Вопрос один: ты её выдержишь?
— Она мне восемь лет супы варила и Ирину из сада забирала, когда я в ночную гильзы клеила, — сказала Надя. — Она не подлая. Она трусливая.
***
— Она тебя подставит, — сказала другая подруга, Галина коллега, по телефону, у которой всегда было мнение. — Старики непредсказуемые.
— Спасибо.
— И сын её придёт с ножом.
— Он придёт с мусатом, — сухо ответила Надя. — Ножи он точит, а не носит.
Она думала три недели. Она ездила смотреть квартиру дважды, меряла рулеткой проёмы, ползала на корточках в ванной, проверяя, влезет ли кресло между стеной и раковиной. Она составила список из двадцати одного условия и отдала юристу, и юрист вычеркнул четыре как невыполнимые, а семнадцать оставил.
Тамара Петровна подписала все семнадцать.
***
Антон узнал, когда риелтор привёл первых смотрящих. Он ворвался в комнату матери, забыв постучать, и коляска дёрнулась от толчка двери.
— Ты продаёшь?!
— Продаю.
— Это моя квартира!
— Это моя квартира, — сказала Тамара Петровна. — Свидетельство на моё имя. Куплена до твоего рождения, кооперативная, выплачена мною и твоим отцом.
— Я тут вырос!
— Ты тут вырос и оттуда же ушёл к Светлане. Растёшь дальше самостоятельно.
— Ты не имеешь… — он задохнулся. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты отдаёшь деньги чужой бабе!
— Она мать моей внучки.
— Она моя бывшая!
— Вот именно, — кивнула старуха. — Бывшая твоя. А моя — настоящая.
***
Светлана вошла следом держа телефон перед собой, как щит.
— Тамара Петровна, давайте по-человечески. Мы вам ухаживаем.
— Вы мне ухаживаете, — повторила старуха с удовольствием. — Даже говорить разучились.
— Мы вас кормим!
— Вы съедаете мой хлеб, а вечером ставите коляску у двери, чтобы я до неё ползла. Хотите, я вам это включу? У меня записано.
Светлана моргнула.
— Что записано?
— Всё, — сказала Тамара Петровна. — Я старая, мне скучно. Я включаю диктофон и плету кружево. Особенно хорош разговор, где друг вашего мужчины объясняет ему, что мать — это то, что мешает квартире, а мой сын молчит. Как мило.
***
Антон побледнел и повернулся к Светлане.
— Ты об этом знала?
— Я знала, что Серёга балаболит, — огрызнулась она. — Ты сам его слушал, между прочим, и кивал.
— Я не кивал!
— Ты кивал, Антон. Ты вообще всегда киваешь. Тебе мать полы стелила, тебе жена стельки лепила, тебе я порядок наводила — а ты только киваешь и ножи точишь.
— Не начинай.
Светлана шагнула к двери.
— Но раз пошёл разговор про метры — где мои метры, дорогой?
***
Сделку провели в один день, двумя цепочками, в нотариальной конторе на втором этаже, где лифт был узкий и Надя заносила коляску вместе с охранником, матерясь про себя на проектировщиков.
Тамара Петровна подписывала медленно, придерживая правую руку левой. Нотариус читала вслух пункт о пожизненном праве пользования, и старуха кивала на каждой запятой.
— Вы понимаете последствия? — спросила нотариус.
— Лучше, чем вы, — ответила Тамара Петровна.
— А вы? — нотариус посмотрела на Надю.
— Я понимаю, что если что-то пойдёт не так, я останусь с четырёхкомнатной квартирой, чужой бабушкой и ребёнком, — сказала Надя. — Но без бабушки я останусь с ребёнком и однушкой.
***
Антон приехал к новому дому через день после переезда. Стоял у подъезда с двумя сумками и барсеткой, небритый, в той самой куртке с ярлыком химчистки.
— Пусти, — сказал он в домофон.
— Нет, — ответила Надя.
— Я к матери.
— Мать спит.
— Открой, я по-хорошему прошу!
— Ты по-хорошему просил в прошлом году, когда говорил, что едешь на выездную заточку в область, — сказала Надя. — Я тебе тогда поверила. Но ты завёл любовницу как породистую собаку и гордился этим. У меня лимит доверия исчерпан.
***
Он всё-таки вошёл — за соседом, придержав дверь. Поднялся, позвонил, и Надя открыла, потому что за спиной у неё была Галя, а у Гали был телефон с включённой камерой.
— Мам! — крикнул Антон в коридор. — Мама, выйди!
Коляска выкатилась из комнаты. Тамара Петровна выехала на середину прихожей и остановилась, положив руки на подлокотники.
— Я здесь.
— Ты меня на улицу выкинула.
— Ты сам себя выкинул, — сказала она. — Я тебя просила съехать по-доброму. Месяц. Ты решил, что я поворчу и успокоюсь, потому что я на колёсах и деваться мне некуда.
— Я твой сын!
— А Ирина — твоя дочь, — сказала Тамара Петровна. — Когда ты последний раз ей звонил? Молчи, я знаю ответ. В марте. Ты алименты платишь через приставов, и то с задержкой.
***
— Да я эту квартиру… — Антон задохнулся. — Я вас обеих прокляну! Слышишь? Мать родную прокляну!
— Проклинай, — разрешила старуха. — У меня давление сто тридцать на восемьдесят, я сегодня мерила. Переживу.
— Ты пожалеешь, что меня родила.
— Я уже жалела, — сказала она спокойно. — В тот вечер, когда Надя пришла ко мне с ведром и увидела вашу комнату. Так что ты опоздал со своим проклятием ровно на полгода.
Он повернулся к Наде — и та смотрела на него без злости, ровно, как на кривой пандус.
— Ты довольна? — выдохнул он.
— Я довольна, — ответила Надя. — И знаешь, чем особенно? Тем, что мне для этого ничего не пришлось делать. Ты с любовницей сам всё сделал, я только тряпку отжала.
***
Светлана появилась на площадке минутой позже — поднялась пешком, потому что лифт был занят грузчиками с соседнего этажа.
— Ну что? — спросила она у Антона. — Договорился?
— Нет.
— Я так и знала, — она оглядела прихожую поверх его плеча, и глаза у неё сделались оценивающие, профессиональные. — Четыре комнаты. Хороший метраж. Эх, Тамара Петровна, а ведь я вам шкафы разбирала.
— Вы мне разбирали шкафы, чтобы повесить туда свои платья, — сказала старуха.
— Какая же вы всё-таки… — Светлана дёрнула плечом. — Ладно. Антон, поехали. Хотя знаешь что? Не поехали.
— В смысле?
— В прямом. Вещи свои забери с моей съёмной. Я тебя туда пустила на неделю — неделя кончилась.
***
— Свет, ты чего? — Антон шагнул за ней. — Мы же вместе решали!
— Мы вместе решали, что ты наследник, — отчеканила она. — Наследник двухкомнатной квартиры в приличном районе. А ты оказался мужик с чемоданчиком точильных брусков и долгами по алиментам.
— Ты меня любила.
— Я тебя терпела. Это, если хочешь, соседние комнаты, но двери между ними нет.
Она пошла вниз, стуча каблуками по бетону, и на пролёте обернулась.
— Чтоб вам всем тут весело жилось, — сказала она. — И тебе особенно, дорогой. Ты же кивать умеешь. Вот и кивай теперь в хостеле.
***
Дверь закрыли на замок. Галя выключила камеру и молча показала Наде большой палец.
— Жуть какая, — сказала она. — У меня сделки бывали скандальные, но чтоб так слаженно все друг друга…
— Это не скандал, — Надя прислонилась к стене. — Это распродажа. Все продавали одно и то же — старуху на колёсах.
Тамара Петровна развернула кресло к комнате и вдруг остановилась.
— Надя.
— Что?
— Спасибо, что открыли ему дверь. Я должна была это сказать в лицо, а не в трубку.
— Я не ради вас открыла, — сказала Надя. — Я ради себя. Мне надоело бояться домофона.
***
Вечером Ирина катала бабушку по длинному коридору новой квартиры — от кладовки до окна и обратно, разгоняясь на прямом участке.
— Держись, бабуль! Поворот!
— Держусь, держусь, штурман!
— А теперь тормози ногой!
— Ирина, у меня нет ног в этом смысле.
— Ой. Тогда я тормозну!
Они врезались в мягкий бок дивана и смеялись, и Надя, стоя в дверях с отвёрткой в руках — она прикручивала поручень в ванной, — слушала и не мешала.
***
Позже, когда ребёнок уснул, Надя села напротив кресла и положила ладони на колени.
— Тамара Петровна, есть разговор, и он вам не понравится.
— Я сегодня железная. Говорите.
— Я не собираюсь жить монашкой. Мне тридцать четыре. Рано или поздно в этой квартире появится мужчина. Не сегодня, не завтра, но появится.
Старуха помолчала, разглаживая на коленях недоплетённый мотив.
— И что я должна ответить?
— Правду.
— Правда простая, — сказала Тамара Петровна. — Я буду ревновать. Первую неделю точно. Потом начну придираться к тому, как он вешает полотенце.
— Это я переживу.
— А потом я, скорее всего, с ним подружусь, потому что мне скучно и я люблю новые уши. Только не приводите такого, который кивает.
— Такой у меня уже был, — сказала Надя. — Повторов не будет.
— Тогда договорились, — старуха протянула ей руку, и Надя пожала сухую, узловатую ладонь. — И ещё. Если он начнёт мне говорить «мы за вами ухаживаем», выгоняйте сразу.
— Обещаю.
***
В пятницу в квартиру пришёл мастер — ставить откидной поручень у входа и менять порожек на балконе. Он был лет сорока, немногословный, с рулеткой на поясе, и представился Кириллом.
— Ширина проёма — восемьдесят три, — сказал он. — Кресло какое?
— Шестьдесят пять, — ответила Надя. — Активное.
— Хорошая. Стойку тут поставим, чтобы разворот был. Хозяйка сама разворачивается?
— Хозяйка вас слышит, — подала голос Тамара Петровна из комнаты. — И хозяйка разворачивается лучше, чем некоторые водители во дворе.
Кирилл усмехнулся, отметил карандашом стену и ничего не ответил. Через два часа он собрал инструмент, а Тамара Петровна выкатилась в прихожую и придирчиво подёргала поручень.
— Крепко, — вынесла она вердикт. — А вы полотенце как вешаете?
— Ровно, — растерялся мастер.
— Годится, — сказала старуха.
***
Виноватых Антон искал долго и с азартом, как ищут потерянный ключ в чужой квартире: сначала мать — «родила, вырастила, а потом продала меня вместе с метрами», потом Надю — «святая, тряпку отжала и всё себе забрала», потом Светлану — «кинула, как чемодан на вокзале», потом Серёгу, который «подговорил и подставил», потом приставов, нотариуса, риелтора и даже юриста, вычеркнувшего четыре пункта из двадцати одного.
Он звонил матери — она не брала; писал Наде — та отвечала одним словом «алименты»; приезжал к дому, стоял у нового, ровного пандуса без горба, курил и уходил, потому что домофон молчал.
К зиме выяснилось, что и заказов стало меньше: Светлана оказалась человеком щедрым на слова и рассказала общим знакомым, что жила не с мужчиной, а с китайским болванчиком — «поставь на полку, тронь пальцем, он кивает и кивает». Шутку подхватили быстро, и теперь в чатах, когда речь заходила о нём, кто-нибудь непременно ставил смайлик с качающейся головой, и все всё понимали без расшифровки.
Антон в тридцать девять лет жил в комнате у знакомого повара, точил ножи по ресторанам, резал волос на лету — и не мог отрезать от себя одну-единственную мысль: что виноватых нет, а есть он сам, кивнувший в нужный момент столько раз, сколько потребовалось, чтобы остаться без жены, без дочери, без квартиры и без матери.
А в четырёхкомнатной квартире с широким лифтом жизнь шла своим ходом, и Ирина считала, что лучше всего на свете — это когда бабушка дома. Бабушку можно катать по длинному коридору, у бабушки всегда есть булавки и коклюшки, бабушка не говорит «потом» и разрешает плести кривое кружево, пока не получится ровное.
— Мам, а помнишь, мы к ней в гости ездили? — сказала однажды дочь. — Хорошо, что теперь не надо никуда ездить.
Тамара Петровна в это время сидела у окна, перевивала, сплетала, перевивала и думала о своём — о том, что самое трудное дело в её жизни оказалось не кооперативная квартира, не сорок лет за прилавком и не сын, а один-единственный звонок в семь утра, на который ей дали двадцать секунд. Она уговорила. Не разжалобила, не выпросила, не подловила — а честно, с юристом, с семнадцатью пунктами и нотариусом, читавшим вслух каждую запятую. И теперь, слушая, как в ванной Надя прикручивает второй поручень, а внучка спорит с ней про цвет ниток, старуха поправляла булавку на валике и говорила себе тихо, без свидетелей:
— Успела. Одну вещь в жизни всё-таки успела.
