Тимур вошёл в квартиру, повесил куртку так, что она сползла с крючка, и не стал её поднимать. Полина как раз убирала книги обратно на полку и подняла голову. Он смотрел на неё сверху вниз, будто пересчитывал недостатки и никак не мог дойти до конца списка.
— Вот объясни мне, — начал он с порога, — почему у нас стены такого цвета? Их же выбирали в состоянии, близком к обмороку. Приходишь домой — и хочется обратно.
— Куда обратно? — спокойно спросила Полина. — В лифт? Там зеркало, там честно.
— Не остри. Я серьёзно говорю. Двор ужасный, машины орут, кондиционер этот твой еле дышит, телевизор маленький, ковёр пыль собирает. Кровать скрипит, между прочим. Прямо в самый ответственный момент скрипит.
— Прямо-таки в ответственный, — Полина поставила книгу корешком ровно. — Я думала, это аплодисменты.
Тимур покраснел пятнами и заговорил быстрее, будто разгонялся под горку. Он ходил по комнате большими шагами и тыкал пальцем то в потолок, то в пол, как будто везде находил улики против неё. Полина смотрела на него так, как смотрят на человека, который громко объясняет очевидное неверно.
— Ты вообще понимаешь, что я четыре года терпел? — выпалил он. — Четыре! Другой бы давно сбежал. А я жил, приспосабливался, ел то, что дают, спал на этом матрасе-инвалиде.
— Тимур, «терпел» — это когда человек несёт груз. А ты нёс только себя, и то до дивана.
— Опять шуточки! У тебя всё шуточки! Я, между прочим, мужчина в доме!
— Ты мужчина в доме, — согласилась она. — Как торшер. Стоит, немного греет, иногда мигает.
Он остановился, задохнулся, и лицо у него сделалось обиженным до детского. Полина знала это выражение наизусть: так он смотрел, когда его просили вынести пакет с мусором в тот же день, когда пакет был завязан. Она подошла к креслу, села, положила руки на подлокотники ровно, как будто села за стол переговоров.
— Ты меня вообще не ценишь, — сказал он глухо. — Никогда не ценила.
— Ценить — это глагол про действия, а не про присутствие, — ответила она. — Стул тоже присутствует. Но я его не благодарю каждый вечер.
— Тогда я ухожу, — сказал Тимур и вздёрнул подбородок, будто произнёс приговор всему жилому фонду страны. — Слышишь? Ухожу. Мне надоело. Хочу нормальные апартаменты, как у Кости. Там чисто, там двор человеческий, там даже подъезд пахнет ремонтом, а не вот этим твоим бытом.
— Прекрасно, — кивнула Полина. — Ты свободен. Тебе не нравится моя квартира — найди себе такую, которая устроит.
— И найду!
— Ищи. Только не забудь: у мечты обычно есть цена, и она указана не в мечтах.
Он ушёл, хлопнув дверью так, что зазвенела вешалка. Полина осталась сидеть ещё минуту, потом встала и достала из шкафа две пустые коробки, которые почему-то хранила с самого переезда. Она складывала аккуратно, ровными стопками, будто убирала не человека, а сезонные вещи. Складывать оказалось быстро — гораздо быстрее, чем она думала.
Позвонила Вика, услышала три предложения и охнула.
— Полин, ты уверена? Может, он остынет?
— Вик, он не кипел. Он булькал четыре года.
— А если приползёт?
— Тогда я дам ему коврик у двери, — сказала Полина. — Но только с той стороны.
Тимур в это время сидел у Кости и с видом человека, принимающего судьбоносное решение, листал объявления. Апартаменты у друга и правда были славные: светло, тихо, дверь мягко закрывается, во дворе ни одной кричащей машины. Он уже примерял себя к этой тишине, как примеряют куртку не по размеру, но с хорошей витрины.
— Слушай, а сколько ты за это отдаёшь? — небрежно спросил он.
— Ну… по-родственному, — Костя почесал затылок. — Это тёткина квартира. Она мне со скидкой, почти символически.
— Со скидкой? — Тимур медленно выпрямился. — А без скидки сколько?
— Без скидки — раза в два больше. Плюс коммуналка, плюс залог, плюс месяц вперёд.
Тимур открыл поиск и начал листать. Цифры выходили из экрана и толкали его в грудь по очереди, как очередь на автобус. Он листал десять минут, потом двадцать, потом закрыл, посидел молча и решил, что с уходом торопиться не стоит.
— Знаешь, — сказал он Косте бодро, — я, пожалуй, ещё немного потерплю. Ради семьи. Ковёр этот… ну пусть собирает. Пусть.
Он вернулся домой с лицом благодетеля, который принёс прощение в подарочной упаковке. В коридоре аккуратной стопкой стояли две коробки. Рядом — чемодан. Тот самый, бабушкин, с которым он когда-то сюда приехал, потёртый по углам, с ремешком, завязанным на узел.
— Это что? — спросил Тимур.
— Это ты, — сказала Полина. — В компактном виде.
— Ты… ты серьёзно? Когда успела?
— За сорок минут. Знаешь, что меня саму удивило? Что ты помещаешься.
Он подошёл, приподнял крышку коробки, посмотрел внутрь, будто ожидал, что там окажется больше, чем есть. Свитера, зарядки, спортивная сумка без пары, коробка с настолками, вторая обувь. Он вдруг понял, что за четыре года не купил в этот дом ничего, что осталось бы после него. Даже занавеска в ванной была не его.
— Полин, слушай, ну хватит, — он попытался засмеяться. — Я же не всерьёз. Я подумал и решил остаться.
— Прекрасное решение. Опоздавшее ровно на один поиск объявлений.
Тимур сделал шаг назад и переключился. Из «доброго и вернувшегося» он стал «оскорблённым и разгневанным» за две секунды, как переключают канал.
— Ах вот как? — голос у него полез вверх. — Ну хорошо. Хорошо! Тогда давай считать. Я на тебя потратил четыре года жизни! Лучшие годы, между прочим! Я мог устроиться, я мог уехать, у меня были варианты!
— Варианты у тебя были только на диване: лёжа, полулёжа и «сейчас встану», — сказала Полина.
— Не перебивай! Я всё посчитал. Четыре года — это сорок восемь месяцев. Я тут был, я тут присутствовал, я тебя обеспечивал вниманием, поддержкой, мужским плечом! Это стоит денег. Ты мне должна.
— Должна, — повторила Полина без вопросительной интонации. — Ты сейчас выставил мне счёт за то, что жил в моей квартире?
— Я выставил счёт за годы! За то, что я на тебя потратил себя!
— Тимур, — она сложила руки, — за годы счетов не выставляют. Их выставляют за услуги. Ты уверен, что хочешь перейти в этот жанр?
— Уверен! Сорок восемь месяцев, посчитай сама, я тебе даже по-божески назову сумму.
Он назвал. И довольно улыбнулся, будто выложил козырь.
Полина сходила в комнату, вернулась с блокнотом и ручкой и села на пуфик у зеркала. Она писала неторопливо, вслух проговаривая каждую строчку, и от этой неторопливости у Тимура начало дёргаться веко.
— Итак. Аренда комнаты в этом районе — берём среднюю, не жадничаем. Умножаем на сорок восемь. Записали. Дальше — коммунальные: вода, свет, отопление, интернет, которым ты пользовался как второй кровеносной системой. Делим пополам, я честная.
— Ты что делаешь?
— Считаю, — сказала она. — Ты же сам предложил жанр. Дальше — еда. Сорок восемь месяцев завтраков, обедов и ужинов, которые появлялись на столе сами, по загадочному закону природы.
— Это не считается!
— Ещё как считается. Потом — стиральный порошок, бытовая химия, лампочки, которые я меняла, кран, который я вызывала чинить дважды. И, пожалуй, амортизация той самой кровати. Она скрипела, но выдержала. Уважение ей.
Тимур смотрел, как её ручка выводит цифры, и цифры складывались в столбик, а столбик становился длиннее его собственных претензий. Она подчеркнула итог двумя линиями и повернула блокнот к нему.
— Твоя сумма — вот. Моя — вот. Разница ровно в три раза. В мою пользу.
— Это подстава!
— Это арифметика. Она равнодушна и потому справедлива.
Он открыл было рот, но Полина уже поднялась. Она подошла к коробкам, наклонилась и достала ноутбук — тот самый, с большим экраном, за который Тимур когда-то торговался в магазине сорок минут, а платили они вместе. Следом достала игровую приставку, аккуратно смотала провод, положила рядом. Потом взяла коробку с художественными книгами и поставила её к себе, к стене.
— Ты что делаешь?! — заорал он.
— Погашаю твою задолженность частично, — ровно сказала Полина. — Ноутбук, приставка и книги. По вашему же прейскуранту, уважаемый кредитор. Остальное я тебе прощаю, у меня сегодня доброе настроение.
— Это моё! Это мои вещи! Ты не имеешь…
— Имею. Более того, я щедра: с тебя ещё половина суммы, но я её списываю в графу «жизненный опыт». Мой, не твой. Твой пока не начислен.
— Ты… ты хоть понимаешь, как это выглядит? — он задыхался. — Ты забираешь у мужа последнее!
— Последнее у тебя — чемодан, — сказала она. — Он бабушкин. К нему я не притронусь, у меня есть совесть. В отличие от некоторых, у которых есть только требования.
Тимур схватился за спинку стула и попытался зайти с другой стороны — жалобно, тонко, с надрывом, будто пел не своим голосом.
— Полиночка, ну ты чего. Ну поругались. Ну сказал глупость. Куда я пойду, ты подумай! У меня ничего нет!
— Заметь, это я сейчас должна была сказать четыре года назад. Но я почему-то молчала.
— К сестре нельзя, у Леры дети, там теснота, там кричат с утра до вечера!
— А ты рассчитывал, что найдётся место, где не кричат и кормят? — спросила Полина. — Такие места есть, но туда берут по способностям.
— Ты бессердечная!
— Я аккуратная. Это часто путают. Сердце, Тимур, — не склад для чужого удобства.
— Я тебе этого не забуду!
— И правильно. Память — единственное, что ты сегодня уносишь бесплатно.
Он всё-таки попытался. Набрал воздуха, поднял палец и начал:
— Значит, слушай сюда. Я никуда не пойду, пока…
— Ещё слово, — спокойно сказала Полина, — и чемодан останется у меня. Как залог. По вашему прейскуранту, вы же сами предложили.
Тимур замер. Он посмотрел на потёртый угол чемодана, на завязанный узлом ремешок, на своё отражение в зеркале — растрёпанное, красное, с поднятым пальцем, который вдруг стало некуда деть. Мысль о том, что это может оказаться правдой, показалась ему абсолютно реальной.
Он схватил чемодан обеими руками, подхватил коробки — они не хотели держаться, но он их всё же удержал коленом и подбородком — и вылетел на площадку. Дверь за ним закрылась мягко, без грохота, будто выдохнула. И только на лестничной клетке, в неверном свете лампы, до него дошло.
Ему некуда идти сегодня вечером. Некуда будет прийти завтра. Нет тёплого угла, где ужин появляется по расписанию, где никто не спрашивает, сколько это стоит, где можно лежать и находить недостатки, не рискуя ничем.
— Полина, — сказал он двери. — Полин, ну открой. Давай поговорим. Я всё понял. Полин!
Он стоял, прижав к себе бабушкин чемодан, и слушал тишину за дверью. Внутри щёлкнул замок. У него дёрнулось сердце — обрадовался, выпрямился, даже улыбку приготовил, ту самую, снисходительно-прощающую.
Дверь приоткрылась на ладонь. На пол, к его ногам, аккуратно легли тапочки — правый и левый, носками в сторону лифта. Дверь закрылась.
— Полина! — крикнул он. — Полин, ну это уже перебор! Полина!
Тишина была спокойной, ровной и абсолютно нерушимой, как хорошо посчитанный столбик цифр.
Внутри Полина отнесла ноутбук на стол, приставку убрала в ящик и поставила коробку с книгами на пол у стеллажа. Пыльный ковёр она свернула сама, потому что давно хотела его сменить — просто раньше это казалось спором, а не выбором. Телефон коротко звякнул: Вика прислала одно слово — «Ну?»
— Ну, — набрала Полина. — Тапочки тоже уехали.
Она подошла к двери, посмотрела на пустой крючок, куда всегда сползала его куртка, и поправила остальные. В квартире стало не пусто, а просторно — а это, как выяснилось, разные состояния одного и того же метража.
— Стены, — сказала Полина вслух, — а вас я перекрашу. Но не потому, что кому-то не нравится. А потому, что мне захотелось.
