Сентябрьский вечер собрал всех за большим столом в гостиной Людмилы Викторовны. Праздновали её день рождения — шумно, тепло, со свечами на торте и с внуками, которые лазили под скатертью. Ксения принесла блюдо с запечённой рыбой, Артём резал хлеб, Вероника поправляла причёску перед зеркалом в прихожей. Всё было мирно, как бывает только до слова «объявляю».
— Я объявляю, — сказала Людмила Викторовна и постучала вилкой по бокалу. — Дачу отца я отдаю Артёму и Ксении. Так будет правильно.
— Ого, — Ксения отложила ложку. — А Вероника в курсе или мы ей сюрприз готовим?
— Вероника в курсе, — отозвалась золовка. — Мне не нужен этот сарай в глуши. Я беру отцовский гараж, мы с Кириллом уже нашли покупателя.
— То есть делёж прошёл в закрытом режиме, а мы узнаём результат из телевизора, — улыбнулась Ксения. — Мило. Люблю прозрачность.
— Ксюша, ну что ты сразу, — Артём накрыл её руку ладонью. — Отец этот дом сам строил.
— Именно, — подхватила Людмила Викторовна. — Дом крепкий, стены каменные, участок восемь соток. Молодые разгребутся, руки есть.
— Разгребутся — это ключевое слово, — кивнула Ксения. — Оно, знаете, обычно стоит рядом с глаголом «вложатся». Мы посмотрим, посчитаем, потом ответим. Подарок — не котёнок, обратно не отдашь.
— Какие вы стали расчётливые, — фыркнула Вероника. — Родительский дом, а вы с калькулятором.
— Я не расчётливая, я взрослая, — спокойно ответила Ксения. — Это когда деньги считают до того, как их потратили, а не после, сидя на развалинах.
Через неделю они стояли посреди участка, заросшего по пояс. Дом смотрел на них пустыми проёмами, крыльцо просело на один бок, забор лежал в крапиве. Крыша провисла посередине так, что было понятно: одна хорошая зима — и всё сложится внутрь. Тимофей побежал к старой яблоне, а Ксения достала блокнот.
— Ну и подарочек, — сказала она. — Сюда бы табличку: «Осторожно, мечта».
— Я помню его другим, — Артём тронул перила, и они закачались. — Отец здесь каждое лето что-то приколачивал.
— Твой отец был человек с руками, — Ксения писала. — А наследство нам досталось с дырами. Кровля, электрика, окна, вода, септик. Восьмой год ипотеки, кредит за машинку стиральную, отложенное на ванную. Артём, я скажу прямо: мы это потянем только если будем считать каждый гвоздь.
— Ты хочешь отказаться?
— Я хочу подстраховаться. Мы завтра едем к твоей матери и оформляем дарение по-человечески, на тебя. Вложения в чужое имущество — это благотворительность, а я не в том настроении.
— Она обидится, — поморщился Артём.
— Она обидится в любом случае, вопрос только — на бумаге или в воздухе, — Ксения захлопнула блокнот. — Выбираю бумагу. Воздух к делу не подошьёшь.
Разговор состоялся на следующий день, и Ксения вела его ровно, без единого лишнего слова. Людмила Викторовна сначала возмущалась, потом ссылалась на здоровье, потом сказала «ну и ладно, лишь бы вы отстали». Подписи поставили в конце сентября, и Ксения аккуратно убрала все справки в отдельную коробку. Артём тогда посмеялся: мол, перестраховщица.
Полтора года ушло на работу, от которой руки становятся деревянными. Черепица, проводка, пластиковые окна, септик, насос, доски, утеплитель, краска трёх видов. Ксения завела толстую тетрадь и записывала туда всё: даты, суммы, чеки, даже мешки цемента и саморезы поштучно. Артём брал отгулы, мотался за город после смены и работал до темноты, пока фонарь не начинал мигать.
— Дай угадаю, — сказала как-то Ксения, оттирая руки. — Сегодня опять до одиннадцати.
— До двенадцати. Надо докрыть, обещали похолодание.
— Артём, ты у меня один такой, а крыша — она подождёт.
— Не подождёт. Отец говорил: вода найдёт дырку быстрее, чем ты найдёшь время.
— Твой отец был мудрый человек, — согласилась Ксения. — Жаль, эта мудрость по наследству досталась не всем в семье.
По выходным приезжали втроём. Тимофей носился по расчищенному участку, гонял мяч между яблонями и требовал качели. Ксения красила, шпаклевала, таскала мешки со строительным мусором к воротам, где их забирала машина. К лету дом ожил: новая кровля, светлые стены, крыльцо, которое больше не кренилось, и качели под старой яблоней — Артём сделал их сам, из бруса и цепи.
— Восемьсот пятьдесят одна тысяча четыреста, — сказала Ксения в августе, листая тетрадь. — Все накопления и два новых долга. Ванную мы, кстати, так и не сделали.
— Зато у нас дом.
— Зато у нас дом, — эхом повторила она. — И тетрадь. Тетрадь я берегу как зеницу ока — предчувствие у меня художественное.
В августе приехали Глеб и Ника, старые друзья, привезли сосиски и лимонад для детей. Сидели на новом крыльце, хвалили хозяев, спорили, где повесить гамак. Ника трогала свежий подоконник и качала головой: «Вы с ума сошли, это же другой дом». Ксения смеялась и впервые за долгие месяцы почувствовала, что мучения были не напрасны.
В конце лета к калитке подкатила белая машина. Вероника с Кириллом заехали «проездом на рыбалку», прошлись по участку, присвистнули на кровлю, потрогали наличники.
— Сколько за окна отдали? — спросила золовка.
— С монтажом — сто двенадцать, — ответила Ксения. — Хотите список подрядчиков? Могу и цены прислать, у меня всё в тетради.
— Зачем мне ваши цены, — Вероника обернулась и прикрикнула: — Савелий! Слезь, это чужие качели, порвёшь штаны!
Машина уехала, поднимая пыль. Ксения смотрела вслед и повторяла про себя слово «чужие» — так легко оно вылетело, так небрежно. Артём стоял рядом и молчал, потирая ладонь о ладонь.
— Запомни этот момент, — сказала Ксения. — Через полгода это слово поменяет значение. Как курс валюты.
Звонок раздался поздним вечером, в конце февраля. Людмила Викторовна говорила быстро, глотая слова: Вероника разводится, Кирилл выставил её из своей квартиры, машина, купленная на гаражные деньги, записана на него.
— Ты слышишь меня, Артём? Твоя сестра на улице! С ребёнком!
— Слышу.
— Пустите их пожить на дачу. Вы там всё равно не прописаны, зимой не ездите. Дом-то я вам подарила, значит, и Веронике там место найдётся.
— Я подумаю, — сказал Артём, и Ксения подняла на него глаза.
Мать звонила каждый день. Торопила, напоминала, кто подарил дом, кто их всех родил и вырастил. Ксения слушала эти разговоры из соседней комнаты и не влезала ни разу — до субботы.
В субботу белая машина не приехала, приехало такси. Людмила Викторовна вошла первой, за ней заплаканная Вероника, за ней Савелий с рюкзаком. Они прошли в дом, огляделись по-хозяйски, и разговор начался прямо в большой комнате, у нового окна.
— Как можно так с моей дочерью? — не стерпела Людмила Викторовна. — Здесь и её дом, а вы — ремонт, ремонт! Кровля, септик, окна! У человека жизнь рушится, а вы про доски!
— Доски, между прочим, не сами пришли и не сами легли, — отозвалась Ксения. — Их привезли, оплатили и прибили. Причём одни и те же люди — вон они стоят, оба.
— Ты меня попрекаешь? Меня?! Я вам дом подарила!
— Вы подарили нам постройку с провалившейся кровлей и электрикой времён царя Гороха. Дом мы сделали сами. Разница примерно как между семечкой и яблоней — сажать легко, поливать десять лет тяжело.
— Красиво говоришь! — Людмила Викторовна почти сорвалась на крик. — Артём, ты слышишь свою жену? Она тебе сестру родную выгоняет!
— Никто никого не выгоняет, потому что никто сюда и не въезжал, — сказала Ксения. — Вероника, ты вообще у нас спросила? Или тебе снова всё решили в закрытом режиме, как с гаражом?
— Мне снимать не на что! — всхлипнула золовка. — Кирилл всё забрал! Мне идти некуда, а вы тут на качелях качаетесь!
— Качели, кстати, чужие, — напомнила Ксения. — Твои слова, август, солнечный день. Я тогда сказала мужу: запомни. Он запомнил.
— Ты злопамятная!
— Я памятливая. Это разные качества, второе просто дешевле обходится.
Ксения вышла в соседнюю комнату и вернулась с толстой тетрадью. Положила её на стол и раскрыла на первой странице — там, где косым почерком стояла первая дата и первая сумма.
— Двенадцатое сентября. Вывоз мусора — восемь тысяч. Пятнадцатое — кровля, материал, сто девяносто четыре. Октябрь — окна, сто двенадцать. Ноябрь — проводка целиком, шестьдесят восемь. Февраль — септик, восемьдесят семь. Дальше читать?
— Не смей мне тыкать своими бумажками! — Людмила Викторовна ударила ладонью по столешнице. — Это родовое гнездо! Отец его строил!
— Николай Фёдорович строил дом, — Ксения не повысила голос ни на полтона. — А потом двадцать лет никто туда не ездил, и он превратился в развалину. Восемьсот пятьдесят одна тысяча четыреста рублей. Все наши сбережения и два кредита. Скажите честно: вы хоть раз спросили, откуда мы это взяли?
— Молодые, заработаете!
— Заработаем. И ещё заработаем. Только не для того, чтобы отдать ключи человеку, который называет наши качели чужими, а нашу крышу — вдруг родной.
— Артём! — мать резко повернулась к сыну. — Скажи ей!
— Скажу, — Артём встал рядом с женой. — Мам, мы не пустим. Ни на месяц, ни на два. Я полтора года ездил сюда после смен и спал по четыре часа. Ксюша красила и таскала мешки, пока Тимка гонял мяч. Вероника за это время ни разу не приехала — даже яблоки собрать.
— Я не обязана! — вспыхнула сестра. — Я от дачи отказалась!
— Вот именно, — кивнул Артём. — Ты отказалась. И взяла гараж. Куда делись деньги — вопрос не ко мне.
— Их Кирилл на машину пустил, а машина на нём! — Вероника закрыла лицо руками.
— Печально, — сказала Ксения. — Но это не наша ошибка, это ваша сделка. У нас, знаешь, есть железное правило: чужие решения мы уважаем, чужие последствия — не оплачиваем.
Людмила Викторовна встала. Лицо у неё было тёмное, губы дрожали от злости, пальцы теребили край сумки.
— Ты добилась своего, — процедила она. — Настроила сына против матери.
— Я никого не настраивала. Я всего лишь показала цифры. Если правда настраивает людей против вас — проблема, честное слово, не в правде.
— Дом всё равно мой! Я его подарила и я передумала!
— Не выйдет, — Ксения достала из коробки папку с документами и положила рядом с тетрадью. — Дарение оформлено полтора года назад. Вы подписывали сами, в трезвом уме и добром здравии, ещё и торопили нас, помните? «Лишь бы вы отстали».
— Ты… ты всё просчитала!
— Просчитала, — согласилась Ксения. — Это, представьте, не преступление. Преступление — раздавать чужое, пока хозяева стоят рядом с малярной кистью.
Людмила Викторовна пошла к выходу, дёрнув Веронику за рукав. У калитки золовка обернулась и бросила через плечо:
— Своего добилась, да? Довольна?
— Не довольна, — ответила Ксения. — Но спокойна. Это, между прочим, куда более прочная вещь.
Вечером стало тихо. Тимофей качался под яблоней, отталкиваясь ногами от земли, цепи мерно скрипели. Артём сидел на ступеньке, опустив плечи, и вертел в руках отвёртку, которую даже не собирался никуда прикручивать.
— Я не мог иначе, — сказал он. — Но всё равно тяжело.
— Тяжело — нормально, — Ксения села рядом. — Легко бывает только тем, кто ничего не строил. Ты не предал сестру, ты просто не дал разобрать по кирпичику свою семью.
— Она мне будет это припоминать до старости.
— Пусть припоминает. Люди вообще любят вспоминать чужие отказы гораздо ярче, чем свои поступки. У них память избирательная, как акция в магазине.
— А если Вероника правда останется без жилья?
— Она не останется. У неё есть мать, квартира, характер и очень громкий голос, — Ксения усмехнулась. — Из этих четырёх пунктов последние два выручают чаще, чем ты думаешь.
Артём наконец улыбнулся, коротко, устало. Тимофей крикнул с качелей: «Пап, подтолкни!» — и он поднялся, отряхивая ладони.
— Ксюш.
— Что?
— Спасибо за тетрадь.
— Спасибо скажешь потом, когда доделаем ванную, — она встала и потянулась. — А тетрадь я, пожалуй, оставлю. Из сентиментальных соображений и на всякий пожарный.
Дом был их — выстраданный, отмытый, оплаченный до копейки, до последнего гвоздя. Свет из окон падал на траву ровными жёлтыми прямоугольниками, где-то вдалеке лаяла собака. Только привкус остался горький, как у недозревших яблок с яблони Николая Фёдоровича.
А в городской квартире Людмила Викторовна расставляла раскладушку в маленькой комнате и не могла остановиться. Вероника плакала на диване, Савелий раскидывал вещи из рюкзака по полу, и всё это теперь было навсегда — её дни, её тишина, её жизнь.
— Всё она, — бормотала Людмила Викторовна. — Всё эта… Настроила Артёма, вертит им, как хочет. Я им дом подарила! Я! А они мне — тетрадку под нос!
— Мам, дай воды, — сказала Вероника.
— Возьми сама, — резко ответила мать и села на стул посреди комнаты.
Раскладушка скрипела. Внук просил включить мультфильмы. Дочь звонила Кириллу и слушала гудки, а потом ещё раз, и ещё, пока телефон не разрядился. Людмила Викторовна смотрела в стену и понимала, что вечер этот теперь будет повторяться каждый день, а помощи ждать неоткуда — сын не приедет, невестка не позовёт, и всё, что у неё осталось, — двадцать восемь квадратных метров и обида, которой не хватит даже на одну зиму.
