Поезд из Твери подошёл к перрону в четыре сорок, на два дня раньше, чем Полина обещала мужу. Договор подписали в первый же вечер, без торга и лишних слов, и она вышла из чужого здания с ощущением, что кто-то подарил ей два лишних дня жизни. В киоске у вокзала она купила коробку эклеров — тех самых, с солёной карамелью, за которыми Глеб когда-то ездил через полгорода.
Она шла к такси и улыбалась, потому что представляла его лицо. Девять лет вместе, а ей всё ещё нравилось смотреть, как большой взрослый мужчина радуется коробке пирожных, будто ему семь. Телефон завибрировал в кармане.
— Полин, ты где? — голос матери был бодрый, будто ей не шестьдесят четыре, а сорок.
— На вокзале. Всё, отстрелялась, еду домой.
— Раньше срока? Это ты умеешь. Василису в субботу забирать?
— Забирай, только не корми её вареньем вместо ужина, — засмеялась Полина. — Она потом мне рассказывает, что у бабушки правильная еда, а у мамы — скучная.
— У бабушки права такие, — фыркнула Тамара Ильинична. — Езжай уже.
Дверь квартиры открылась мягко, как всегда. В прихожей стояли чужие босоножки — узкие, лакированные, поставленные аккуратно, носками к стене. Полина смотрела на них секунды три, и коробка с эклерами вдруг стала тяжёлой.
Из кухни доносились голоса. Она сделала четыре шага и остановилась в дверном проёме. Глеб сидел в домашнем халате, напротив него — Жанна, соседка сверху, две чашки, тарелка с печеньем, и на белом фарфоре — розовый полукруг помады.
— Так рано? Ты же… — запнулся муж и качнул рукой, и кофе плеснулся на стол.
— Договор подписали в первый день, — ровно сказала Полина. — Меня отпустили. Тебя, я смотрю, тоже.
— Меня да, у нас там перенесли всё, ну знаешь, как бывает, эти переносы, я сам не ожидал, — заговорил он быстро, слишком подробно, вытирая лужицу салфеткой. — Я вообще собирался…
— Глеб, ты объясняешь, как будто я спрашивала расписание, — она поставила коробку на стол. — Я поздоровалась.
Жанна поднялась и улыбнулась широко и тепло, как улыбаются те, кому очень нужно, чтобы им поверили.
— Полиночка, здравствуй! Я шуруповёрт занесла, ваш же. Всё, побежала, у меня там суп.
— Суп — дело святое, — кивнула Полина. — Босоножки заберёте? Они у нас как экспонат стоят.
Дверь закрылась. Глеб суетливо собрал чашки в раковину, и Полина отметила, как быстро он это сделал — быстрее, чем делал что-либо по дому за последние два года.
— Ты чего такая? — он попытался обнять её сзади. — Устала?
— Я привезла эклеры, — сказала она. — Ешь, пока не зачерствели. И халат поправь, ты в нём как хозяин пансиона.
Ночью она лежала с открытыми глазами и уговаривала себя, что придумывает. Соседка приносила шуруповёрт. Печенье на тарелке — обычное печенье. Люди пьют кофе, это не преступление.
Утром она разбирала карманы перед стиркой. В джинсах Глеба лежали два билета в кино — прошлая пятница, вечерний сеанс, ряд восьмой, места двенадцать и тринадцать. Полина держала их двумя пальцами и вспоминала, как в ту пятницу жалела мужа по телефону: у него был завал, он говорил уставшим голосом, а она предлагала разогреть ужин к одиннадцати.
— Глеб, — позвала она, когда он вышел бриться. — У нас с тобой в пятницу был культурный вечер, а я пропустила.
Он посмотрел на билеты, и на его лице по очереди прошли три выражения: испуг, расчёт и обида.
— А, это. Мы с Родионом ходили. Комедия дурацкая, я жалел, что пошёл.
— Ты в пятницу говорил, что сидишь в бумагах до ночи.
— Полин, ну ты сейчас серьёзно? Я один раз сходил в кино и должен отчитываться? — голос дёрнулся вверх. — Тебя дома не было!
— Меня дома не было в среду и четверг, — сказала она спокойно. — А в пятницу я тебе носки грела, фигурально выражаясь. Слушай, если ты решил врать, ври хотя бы в одном жанре. У тебя то трагедия, то комедия, я запуталась.
— Тебе бы всё шуточки!
— Мне бы всё правду. Но шуточки дешевле.
Он ушёл, хлопнув дверью подъезда так, что было слышно с четвёртого этажа. Полина сложила билеты в книжку на полке и включила стиральную машину.
Дальше всё складывалось само, как мозаика, которую кто-то долго прятал по ящикам. В машине по дороге за продуктами они молчали сорок минут — а раньше в этой машине не помещались их разговоры, и они дважды проезжали нужный поворот, потому что спорили о ерунде.
В четверг приехала Людмила Сергеевна с ведром деревенских яблок и рассказами про то, каким аккуратным мальчиком рос её сын.
— Я его с детства к порядку приучила, — говорила она, раскладывая яблоки в миску. — У Глеба всё по полочкам. Ты, Полиночка, цени.
— Ценю, — отозвалась Полина. — Особенно полочки. У него там сейчас такой порядок, что я половину не нахожу.
Вечером позвонила Ксения — просто так, спросить, как командировка. Полина слушала её голос и вдруг поняла, что подруга говорит слишком осторожно, обходя что-то по кругу.
— Ксюш. Приезжай.
Ксения приехала через час, села на диван, стянула с плеч кофту и долго молчала, вертя в руках браслет.
— Две недели назад я видела Глеба, — сказала она наконец. — В кафе на Тверской, знаешь, где веранда. Он был не один.
— С кем.
— С вашей соседкой. С Жанной. Полин, они не разговаривали, как соседи. Он держал её за руку. Долго.
Полина села напротив и сложила ладони на коленях.
— Почему ты молчала две недели?
— Потому что боялась ошибиться! — Ксения почти выкрикнула. — А если бы я перепутала? А если бы он ей просто гадал по ладони? Я бы тебе жизнь разнесла из-за своей фантазии. Полин, не руби сплеча, а? Присмотрись сначала.
— Присмотрюсь, — сказала Полина. — У меня как раз глаза открылись, зрение — единица.
В понедельник они вдвоём отвезли Василису в лагерь. Дочь болтала всю дорогу — про отряд, про то, что в прошлом году её научили жарить хлеб на палочке, про подругу Алину, которая обещала привезти бадминтон.
— Пап, ты приедешь на родительский день?
— Конечно, Васюш, — Глеб потрепал её по макушке. — Куда я денусь.
— Пап, а ты мороженое привезёшь?
— Три штуки привезу.
У ворот, пока Полина сдавала вещи и подписывала бумаги, она увидела мужа издалека. Он стоял с молодой воспитательницей, плечи расправлены, подбородок вверх, руки в карманах — весь лёгкий, обаятельный, тот самый парень, который когда-то на остановке предложил ей свой зонт и три дня потом писал глупости. Он что-то говорил, девушка смеялась, он наклонялся ближе.
Полина смотрела и считала про себя: дома он отвечает ей двумя словами. «Нормально». «Потом». «Отстань». А здесь — целый концерт для незнакомого человека.
Обратно ехали молча. У подъезда Глеб сказал:
— Слушай, я вечером, может, к Родиону заскочу.
— Заскочи, — согласилась она. — Только сначала домой зайди. У нас разговор, а не заседание.
Дома она достала бутылку вина, отложенную на годовщину, и открыла её штопором, который они когда-то купили в Питере. Разлила в два бокала, села за стол и положила рядом два билета.
Глеб вошёл, посмотрел на вино, на билеты, и его лицо стало жёстким.
— Это что за спектакль?
— Это не спектакль, это акт третий, — сказала Полина. — Садись. Я говорю, ты слушаешь, потом наоборот. Ксения видела вас с Жанной в кафе на веранде. Две недели назад. Ты держал её за руку. Билеты — на два места, восьмой ряд. Босоножки в прихожей были не мои, у меня нога тридцать восьмая, а там тридцать шестая, я померила из любопытства.
— Ты следишь за мной?! — он рванулся вперёд, голос взлетел. — Ты в моих карманах роешься! Ты подруг подсылаешь! Что ты за человек вообще!
— Я тот человек, который стирает твои джинсы девять лет, — ответила она. — Обычно из карманов выпадают чеки и мелочь. В этот раз выпал ты.
— Жанна одна! У неё муж на вахтах по три месяца! Я по-человечески помог! Кран прикрутил, поговорил! А ты сразу грязь!
— Кран — святое дело, — кивнула Полина. — Особенно вечерний сеанс в кинотеатре. Там, наверное, тоже кран подтекал.
— Да что ты вечно язвишь! — он ударил ладонью по столу, вино качнулось в бокале. — Тебя вечно нет дома! Ты то в Твери, то в Ярославле, то с отчётами до ночи! Я живу как в общежитии! Я мужик, мне внимание нужно!
— Внимание нужно всем, — согласилась она. — Только взрослые люди просят его словами, а не по чужим подъездам. Ты хоть раз сказал: «Полина, мне плохо, побудь дома»? Ни разу. Зато сегодня у лагерных ворот ты сиял, как ёлка в декабре, перед девочкой, которая тебя первый раз видит.
Он побледнел.
— Ты и там за мной наблюдала?
— Я стояла в трёх метрах и сдавала Васины вещи. Знаешь, что было обиднее всего? Не девочка. А то, что ты умеешь быть тем самым Глебом. Просто дома тебе лень.
— Ничего не было! — заорал он. — Слышишь? Ни-че-го! Я тебе не изменял! Мы просто разговаривали, просто сидели, ну обнял, ну и что! Ты из-за руки в кафе рушишь семью?! У нас ребёнок! У нас девять лет!
— У нас ребёнок, — повторила Полина. — И девять лет. Поэтому я говорю с тобой, а не собираю твои вещи молча. Скажи правду один раз, Глеб. Всего один. Я даже не обещаю, что прощу, но хотя бы буду тебя уважать.
— Правда в том, что ты стала невыносимая! — он метался по кухне. — Ты всё считаешь, всё запоминаешь, у тебя всё по пунктам! С тобой рядом дышать страшно!
— Со мной страшно дышать тому, кто врёт, — сказала она. — Остальные дышат нормально. Вот Василиса дышит, мать моя дышит, Ксения дышит.
— Ксения твоя завистница! Она тебе всё это и придумала!
— Ксения молчала две недели, потому что боялась ошибиться. А ты не боялся ни секунды. Разница между вами — размером с эту квартиру.
Он остановился и сказал тише, вкрадчиво:
— Полин. Ну давай без резких движений. Ну оступился. Ну не было ничего серьёзного. Кому от этого хуже?
— Мне, — ответила она. — И тебе, только ты пока не понял. Знаешь, в чём твоя главная ошибка? Ты решил, что я буду терпеть. Что я взвешу квартиру, ребёнка, годы и решу, что дешевле промолчать. Я никогда ничего не терпела. Я просто не устраивала скандалов там, где хватало разговора.
— И что теперь?! — снова сорвался он на крик. — Выгонишь? Меня? Отца ребёнка?!
— Квартира от бабушки, документы у меня. У тебя день на сборы. Хочешь — забирай телевизор, он всё равно громкий.
— Ты… ты не имеешь… ты пожалеешь!
— Глеб, ты повторяешься, — она отодвинула бокал. — Собирайся. Я тебе даже коробки из кладовки достану, я не мелочная.
Он ушёл через час, с двумя сумками и рюкзаком, зачем-то прихватив вафельницу.
Вечером Полина поехала к матери. Тамара Ильинична открыла дверь, посмотрела на дочь и не задала ни одного вопроса. Она усадила её на диван, принесла плед и села рядом.
— Я его выставила, — сказала Полина.
— Слышу, — кивнула мать. — Не по словам, по лицу.
Они сидели молча минут пять. Потом Тамара Ильинична заговорила ровно, глядя куда-то в стену:
— Двадцать лет назад твой отец мне изменил. Я узнала случайно, глупо, как в кино. Он на коленях стоял, обещал. И я простила. Ради семьи, ради тебя, ради того, чтоб соседи не судачили.
— Ты никогда не рассказывала.
— А зачем? — она пожала плечами. — Я думала, я сильная. А оказалось, я просто согласилась жить с человеком, которого больше не уважала. И знаешь, что самое горькое? Он умер, а я до сих пор помню не его руки и не его смех, а тот вечер. Я жалела об этом каждый год.
— Ты мне что советуешь?
— Ничего, — твёрдо сказала мать. — Я тебе показываю, как бывает. Дальше сама.
Полина вернулась домой за полночь, легла в пустой кровати и уснула сразу — без камня под рёбрами, без прокручивания фраз.
Потом были звонки с незнакомых номеров — по восемь, по двенадцать в день. Были цветы под дверью, огромный букет пионов, который она отнесла соседке с первого этажа, потому что выбрасывать цветы жалко, а держать дома чужое враньё — глупо. Был Глеб, дежуривший у подъезда три вечера подряд.
— Полина! — окликнул он, когда она шла с пакетами. — Пять минут!
— Пять минут стоят дорого, — сказала она, не сбавляя шаг. — У меня мороженое тает.
— Я всё осознал! Я готов ходить к специалисту, я готов на что угодно!
— Ты готов на что угодно, кроме одного — сказать правду. Всё остальное — реквизит.
— Да не изменял я тебе! — крикнул он в спину. — Ни разу! Пальцем не тронул!
Она обернулась в дверях.
— Глеб, измена начинается не в постели. Она начинается в тот момент, когда ты выбираешь врать. Всё, дальше уже технические детали.
Сообщения приходили длинные, на три экрана. Она не открывала. Не из гордости — просто больше не было интереса.
А Глеб в съёмной однушке лежал на чужом диване и разговаривал сам с собой. Он ругал себя за то, что повёлся, что позволил себе эти взгляды, эти кафе, этот дурацкий восьмой ряд. И тут же оправдывался: ну ведь ничего не было. Не изменял. Ну да, в мыслях. Так в мыслях-то ещё не считается, правда?
Правда молчала. Она вообще была неразговорчивая.
В субботу приехала Людмила Сергеевна. Полина открыла дверь, готовая к чему угодно, но женщина не стала снимать пальто и говорить с порога о святости семьи.
— Полина, — сказала она. — Я не скандалить. Я знаю всё. Он мне сам сказал, потому что деньги просил.
— Даже так.
— Мой сын виноват, — Людмила Сергеевна опустила глаза. — Я его растила, я и недоглядела. Я не буду тебя уговаривать, ты взрослая. Я об одном прошу. Не отбирай у меня Василису. Она у меня одна.
Полина смотрела на неё и видела не мать Глеба, а женщину, которая четыре года подряд возила внучке яблоки, вязала носки и учила лепить пельмени.
— Людмила Сергеевна, вы хорошая бабушка. Мне воевать не с кем и незачем. Приезжайте, звоните, забирайте на выходные. Только не надо разговоров о том, что папу надо простить. Это моё дело.
— Не будет разговоров, — быстро сказала та. — Даю слово.
— Тогда проходите. Яблоки я так и не доела, помогайте.
Через две недели Василиса вернулась из лагеря — загорелая, с ободранными коленками, с браслетом из ниток и запасом историй на месяц вперёд. Она вывалила рюкзак прямо в коридоре, обняла Полину за шею и повисла.
— Мам! Я научилась плавать до буйка! А ещё Алина сказала, что у неё дома живёт черепаха и её зовут Соня, представляешь!
— Представляю, — Полина держала её крепко. — А коленки где оставила?
— На эстафете. Это боевые.
Потом дочь села на пол и посмотрела снизу вверх.
— Мам. А папа где? Его вещей нет.
Полина опустилась рядом, чтобы глаза были на одном уровне.
— Папа теперь живёт отдельно. У нас с ним не получилось быть вместе, так бывает у взрослых.
— Из-за меня?
— Ни капли. Ты вообще единственное, что мы с ним сделали идеально, — Полина взяла её ладони. — Он остаётся твоим папой навсегда. Будете видеться, гулять, ходить в кино. Только жить он будет в другом доме.
— А ты плакала?
— Немножко. А потом посчитала, что слёзы дорогие, а я экономная.
Василиса засмеялась и уткнулась ей в плечо.
Ночью Полина сидела на полу в комнате дочери, пока та спала, и перебирала в голове девять лет. Свадьба, где Глеб перепутал слова и назвал её не по имени, и все хохотали. Роддом, где он стоял внизу с плакатом из ватмана. Его слёзы над свёртком, когда он первый раз взял Василису на руки и боялся дышать.
Она честно пыталась понять, в какой момент всё сломалось. Не находила ни одной точки — было медленное сползание, полсантиметра в год, пока картинка не стала чужой.
Впереди был развод, раздел имущества, бумаги, чьи-то советы и чьё-то любопытство. Полина знала, что будет трудно, скучно и долго.
Страха не было совсем.
