Через ткань маски моё дыхание звучит как у водолаза. Очки для ныряния, которые я взяла у сына, давят на переносицу. В правой руке у меня рабочий баллончик «Антидог», в левой ключи от лифта.
За дверью зала хохочут пятеро взрослых. Шесть дней назад я сама застелила для них свежее бельё. Теперь я стою в собственном коридоре и вспоминаю, с чего всё началось.
***
— Поль, ты только не падай, — Глеб заходит на кухню и оставляет на подоконнике связку ключей от трамвайного депо. — Завтра к нам едет тётя Зина.
— Это какая Зина? — я откладываю вилку. — Та, что с Люсей близняшки?
— Ну да, Люсина сестра. Только Люся у нас золото, а Зина… — он замолкает и чешет бровь. — Зина просто Зина.
Тётю Люсю я помню прекрасно. Прошлой осенью она жила у нас с сыном Мишей, который готовился к шахматной олимпиаде. Вечерами Люся сидела под торшером и чинила старые настенные часы: разложит пинцеты, шестерёнки, лупу и тихо мурлычет романсы. Мишка двигал фигуры и бормотал варианты, а я ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы они уезжали.
— Зачем она едет? — спрашиваю я.
— Импланты ставить, у нас в стоматологии дешевле. С ней дядя Толя и Эдик.
— Эдик — это сын? Сколько ему?
— Двадцать восемь, кажется. Они его одного в Кинешме не оставляют.
— Взрослого мужика не оставляют одного? — я невольно смеюсь. — Глеб, а он у них случайно не кактус?
— Поль, ну давай без пожара, — муж обнимает меня сзади за плечи. — Неделя, и всё. В субботу уедут.
Женаты мы одиннадцать лет. Сын Арсений, десяти лет, как раз уехал в лагерь под Рыбинском на всю смену. Со свекровью, Тамарой Аркадьевной, у меня ровный холодок. Хорошо, что живёт она в Сызрани, а звонит только по праздникам.
— Комната Арсения свободна, — рассуждаю я вслух. — Эдика поселим туда. Тётю с дядей положим в зале на раскладном. Нормально?
— Идеально, — Глеб целует меня в висок. — Ты у меня стратег.
Наутро я отпрашиваюсь из салона «Мохнатый ангел» пораньше. Двух шпицев и одного недовольного кота передаю напарнице Свете. Дома запекаю утку с антоновкой, режу три салата и пеку пирог с капустой.
Звонок раздаётся в половине восьмого.
— Глебушка-а-а! — голос с площадки перекрывает гудение лифта. — Ой, вырос, вширь пошёл, ну прямо отец!
Тётя Зина оказывается крупной женщиной в леопардовой тунике. Пахнет она резкими духами и вокзальными пирожками. Следом протискивается дядя Толя с двумя клетчатыми баулами, а за ним долговязый Эдик в наушниках.
— А вот и хозяюшка, — тётя Зина медленно обводит меня взглядом с макушки до тапок. — Худенькая. Глеб, ты её кормишь вообще?
— Здравствуйте, проходите, — улыбаюсь я. — Раздевайтесь, ужин готов.
— Ну дак сразу бы и сказала, — басит дядя Толя. — Харчи — это правильно.
Тётя Зина скидывает босоножки и уверенно, как по собственному дому, направляется по коридору. Она не заглядывает ни в зал, ни в детскую. Она открывает дверь нашей спальни и ставит сумку на кровать.
— Вот тут мы и устроимся, голубушка, — объявляет она.
— Тётя Зина, это наша с Глебом комната, — говорю я как можно мягче. — Вам постелено в зале, там раскладной диван.
— Раскладной? — она прижимает ладонь к груди. — Голубушка, у меня поясница с девяносто восьмого года. Я на раскладном к утру буквой «зю» стану.
— Мягонько тут, — дядя Толя уже сидит на краю матраса и подпрыгивает. — Ну дак нам и хорошо.
***
Я выхожу на кухню. Глеб нарезает хлеб и делает вид, что ничего не слышал.
— Глеб, поговори с ними, — я закрываю дверь. — Они заняли нашу спальню.
— Поль, ну… это ж тётя Зина, — он разводит руками с ножом. — С ней спорить, как с прогнозом погоды.
— Тётя Люся жила в зале и благодарила. Мы же договорились, что будет так же.
— Ну пусть одну неделю…
— Хорошо, — киваю я. — Тогда мы с тобой идём на раскладной. В зале, через который ходят все. Эдик в детской за стенкой, дядя Толя ночью идёт в туалет мимо нас. Ты готов?
Глеб жуёт губу и смотрит на хлебную доску. Потом медленно кладёт нож.
Он уходит, и минут пять из спальни доносится приглушённое бормотание. Возвращается он хмурый, как дождливый понедельник.
— Переезжают в зал, — бурчит он. — Но тётя обиделась.
Ужин я запомню надолго. Дядя Толя ест утку руками и вытирает пальцы о мою льняную скатерть. Тётя Зина достаёт из сумки бутыль домашней настойки и пьёт прямо из горлышка.
— Утка суховата, голубушка, — сообщает она между глотками. — Я её в рукаве делаю. Ну да научишься ещё, какие твои годы.
— Мне тридцать шесть, — отвечаю я.
— Вот я и говорю, вся жизнь впереди, — сладко улыбается она.
Эдик за весь вечер произносит четыре слова. Три из них — «ну и?», а четвёртое — «соль». Потом гости уходят в зал, и через минуту телевизор ревёт так, что звенят бокалы в серванте.
Я заглядываю в зал. Эдик развалился поперёк дивана с пультом в руке, на экране кто-то гоняет машины.
— Эдуард, убавьте, пожалуйста, — прошу я.
— Ну и? — он даже не поворачивает головы.
— Под нами живёт Нина Фёдоровна, ей восемьдесят семь лет. За стенкой соседи с грудным ребёнком.
— Ну и? — повторяет он громче.
— Ну и вот, — я забираю пульт и ставлю громкость на шесть. — Выше не надо.
— Да я ж так ничего не слышу! — возмущается он.
— Ох, сразу и порядки, — вздыхает тётя Зина и проплывает мимо меня. — В чужой монастырь, видать, со своим уставом не ходят. Только чей тут монастырь, ещё вопрос.
Я мою гору посуды до полуночи. Утешаю себя тем, что сегодня понедельник. До субботы осталось пять дней.
Утром я спотыкаюсь о чемодан посреди зала. Тётя Зина в ночной рубашке молча суёт мне тетрадный листок.
— Купи, голубушка, — говорит она и снова рушится на диван.
Листок исписан с обеих сторон. Колбаса трёх сортов, пельмени, сало, торт «Наполеон», две пачки майонеза.
***
Вечером я тащу домой два пакета, ручки которых режут пальцы. Открываю холодильник и вижу на полках одинокий лимон и банку горчицы.
— О, провиант прибыл! — тётя Зина шаркает на кухню и сразу лезет в пакет.
— Как сходили к стоматологу? — спрашиваю я.
— А я ещё не ходила, — отвечает она, разворачивая колбасу.
— Как не ходили? Сегодня же вторник. Вы ехали ради имплантов.
— Не суетись, голубушка, зубы не волк, в лес не убегут, — она откусывает прямо от батона. — Иди переоденься, ужин сам себя не сварит.
Зал похож на вокзал после отмены поездов. Диван разобран, поверх белья свалены куртки, коробки, пакеты. По ковру тянутся носки, спортивные штаны и обёртки от батончиков.
Я захожу в спальню и замираю. Покрывало, которое я утром разгладила, валяется в углу. Простыня скручена в жгут, подушки перевёрнуты.
— Ну, это мы тут маленько, — в дверях появляется дядя Толя и стыдливо поддёргивает треники. — Дело-то житейское. При Эдике ж неудобно…
— Вы хотите сказать, — медленно произношу я, — что пока нас не было, вы с тётей Зиной были близки на нашей кровати?
— Ну дак не при сыне же! — искренне удивляется он.
— Тише ты, бесстыдница! — тётя Зина влетает в комнату, тряся подбородком. — Ишь, слова какие говорит, при мужчине!
— Это не я устроила, тётя Зина. Это вы на моей постели устроили.
— Тьфу, срамота, — она отворачивается. — Сразу видно, городская, ничего святого.
Я молча сдёргиваю простыню, пододеяльник и наволочки. Тётя Зина за моей спиной громко шипит: «Брезгу-у-уша». Дядя Толя уходит следом за ней.
В ванной меня встречают открытые банки с кремом, мыльные разводы на зеркале и чужая расчёска в моём стакане для зубных щёток. Я запускаю стиральную машину на девяносто градусов. Потом минут десять отмываю раковину.
Когда я выхожу, на кухне уже идёт пир. Все трое сидят вокруг стола, и от моих покупок осталась половина.
— Мы же хотели поужинать, когда Глеб вернётся, — говорю я.
— А мы и с Глебом посидим, — с набитым ртом отвечает дядя Толя. — Харчи лишними не бывают.
— Голубушка, ты что-то всё недовольна, — тётя Зина облизывает ложку. — Может, нам уехать, раз мы тебе так в тягость?
— Может, и стоит подумать, — отвечаю я в тон.
— Ну и хозяйка, — бормочет дядя Толя. — У нас в Кинешме гостя в дверях хлебом встречают.
Эдик уносит в зал тарелку с пельменями и ставит её прямо на ковёр. Я молча иду следом.
— Эдуард, на ковре не едят, — говорю я.
— Чего пристала, как репей? — он закатывает глаза.
— Дома вы тоже на полу ужинаете?
Он фыркает и демонстративно роняет пельмень на ворс. Я звоню Глебу.
— Купи продуктов по дороге, пожалуйста.
— А ты же утром закупалась? — удивляется муж.
— Закупилась. Принесла. Их съели за сорок минут.
— Понял, заскочу, — вздыхает он.
Когда Глеб приходит, я увожу его в спальню и закрываю дверь.
— Твои тётя с дядей сегодня занимались любовью на нашей кровати.
— Поль, ну им же тоже где-то надо… — он густо краснеет.
— Глеб, — я беру его за руку, — это наш дом. Попроси их, пожалуйста, убирать за собой. И пусть в спальню больше никто не заходит.
— Ладно, поговорю, — бормочет он и быстро выскальзывает за дверь.
***
Поговорил он или нет, я так и не узнаю. Через полчаса я застаю его на диване рядом с дядей Толей. В руках у мужа бутылка настойки, на экране идёт футбол.
Пульт у телевизора теперь живёт у дяди Толи в кулаке. Однажды я тянусь убавить звук, но он перехватывает мою руку, будто я лезу к нему в карман.
— Не трожь, — говорит он без злобы, но твёрдо. — Мужики смотрят.
В среду вечером ванную занимает он же. Шумит вода, из-за двери доносится пение «Ой, мороз, мороз».
— Анатолий Петрович, вы скоро? — стучу я.
— Как отмокну, так и выйду!
— Мне утром на работу, я хотела принять душ.
— Да чего тебе мыться? — гремит он сквозь пар. — Ты ж не в шахте, а с собачонками возишься. Раз в неделю за глаза хватит.
Он выкручивает краны до упора. Я стою под дверью и думаю, что счётчик воды у нас стоит прямо за этой стенкой. Он, наверное, сейчас крутится как пропеллер.
— Тебе не странно? — спрашиваю я Глеба, когда он, пошатываясь, заходит в спальню. — Твоя тётя Люся — святой человек. А тётя Зина…
Я подбираю слово и не нахожу вежливого.
— Тётя Зина — как каток, — договариваю я. — Едет и не замечает, что под ней.
— Не трогай её, — язык у мужа заплетается. — Она моя родня.
— Твоя, Глеб, — тихо отвечаю я. — Не моя.
Четверг выглядит ещё хуже. В зале валяются семечковая шелуха, пустые бутылки и вчерашние тарелки. На кухне по плите размазан кетчуп, а в раковине громоздится посуда, которую я вымыла перед сном.
«Два дня, — твержу я себе. — Ещё два дня, и ты свободна».
В пятницу я возвращаюсь с полными пакетами. С порога меня обдаёт табачным дымом. На кухне за моим столом сидят двое незнакомых парней в кожанках, а пепел они стряхивают в Арсеньеву кружку с динозавром.
— О, доставка! — радуется один и выхватывает пакет.
— Мандарины, — довольно сообщает второй, запуская туда руку. — Жорик, глянь, мандарины!
Я иду в зал. Тётя Зина лежит на диване с телефоном.
— Тётя Зина, кто эти люди?
— Эдиковы приятели, — не отрываясь от экрана, говорит она. — Вадик с Жориком. Хорошие мальчики, в Ярославле на стройке работают.
— Попросите их, пожалуйста, уйти, — голос у меня дрожит. — И чтобы в моей квартире больше не курили.
— Голубушка, гостей не гонят, — подаёт голос дядя Толя. — Не по-людски.
— Гостей не гонят, — соглашаюсь я. — Только вы давно ведёте себя не как гости.
— Отвяжись, — бросает тётя Зина.
Вадик выходит в коридор и выпускает дым прямо мне в лицо.
— А это кто разоряется? — интересуется он.
— Жена Глеба, — тётя Зина машет рукой. — Скупердяйка и зануда. Не обращай внимания, Вадюша.
У меня горят щёки. Эдик ухмыляется. Дядя Толя выкручивает звук на максимум, и сервант отзывается дребезжанием.
Хлопает дверь, приходит Глеб. Дядя Толя тут же суёт ему стопку. Я затаскиваю мужа в спальню.
— Выгони этих двоих. Сейчас же.
— Поль, это друзья Эдика, — он морщится. — Ну что ты как…
— Я тебя прошу. Ты сделаешь хоть что-нибудь?
— Ты всех уже замучила своими правилами! — вдруг кричит он и опрокидывает стопку. — Не нравится — сиди тут и не выходи!
Он уходит и хлопает дверью. Я сажусь на кровать и смотрю на ручку, как на чужую.
***
Тётя Зина так и не дошла до стоматолога. Значит, в субботу они не уедут. Значит, в понедельник опять будет список на тетрадном листке.
Из зала доносится грохот, и что-то разлетается вдребезги. Я узнаю этот звук по высокой хрустальной ноте.
— Бабушкин графин, — шепчу я.
Я выдвигаю из-под кровати свою рабочую сумку. В ней лежит маска с угольными фильтрами: я надеваю её, когда выщипываю шерсть. Там же баллончик «Антидог», который бьёт струёй на четыре метра, его нам выдали после того, как алабай Тарзан покусал Свету. Из ящика Арсения я достаю маску для ныряния.
Сначала я надеваю очки, потом респиратор. Сдвигаю предохранитель.
— Вы сами этого захотели, — говорю я вслух.
Я распахиваю дверь в зал.
— Глянь, водолаз! — хрюкает Эдик.
— Ласты забыла! — гогочет Жорик из моего кресла.
— Все вон из моей квартиры! — кричу я, но через фильтры выходит смешное глухое бубнение.
Хохот становится только громче.
Глеб соображает первым и вскакивает, протягивая руки к баллончику. Я нажимаю на кнопку. Струя бьёт мужу в лицо, он отшатывается, хватается за глаза и рычит, как раненый медведь. Дядя Толя бросается следом и получает вторую порцию прямо в усы.
— Ах ты ж… ах ты ж!.. — ревёт он, натыкаясь на сервант.
Эдик пытается спрятаться за подушку, но я достаю и его. Тётя Зина визжит на одной ноте, будто чайник со свистком. Вадик с Жориком несутся в прихожую, сбивая друг друга, но четыре метра — это как раз длина нашего коридора.
Через минуту вся компания вываливается на площадку. Они кашляют, чихают, натыкаются на стены и сыплют такими словами, каких я не слышала даже от хозяина Тарзана. Я захлопываю дверь и дважды проворачиваю замок.
Окна, балкон, вытяжка, вентилятор на подоконнике. Я запираюсь в ванной, снимаю маску и осторожно моргаю. Глаза не жжёт.
Я набираю горячую воду и лежу, пока меня не перестаёт трясти. Потом беру два мусорных мешка и начинаю собирать по квартире чужие вещи. Туники, треники, носки, зарядки, недоеденный «Наполеон» — всё летит в мешки и в баулы.
Я выглядываю на площадку с баллончиком наготове. Глеб, красный и мокрый, шагает ко мне, но видит баллончик и пятится.
— Поль… Поленька…
Я не отвечаю. Вызываю лифт и загружаю в него баулы, мешки, чемоданы, ботинки мужа и его куртку. Из куртки вынимаю ключи от машины и кладу их сверху. Нажимаю кнопку первого этажа, и двери съезжаются.
— Все вниз, — говорю я. — Ваши вещи уже там.
— Ты ненормальная! — рыдает тётя Зина, растирая тушь по щекам. — Я Тамаре всё расскажу!
— Расскажите, — киваю я. — Обязательно расскажите.
— А ты, — поворачиваюсь я к мужу, — десять дней сюда не приходишь. Через десять дней я решу, нужен ли мне муж, которому тётин диван дороже жены.
Дверь закрывается. До двух ночи я отмываю квартиру и выношу на помойку шесть мешков мусора.
Утром звонит телефон. На экране высвечивается: «Тамара Аркадьевна».
— Полина, — голос свекрови звучит сухо, как всегда. — Зинка мне всю ночь звонила. Сказала, что ты их травила газом.
— Не газом, Тамара Аркадьевна, — отвечаю я. — Перцем. Ветеринарным.
В трубке долгая пауза. Потом раздаётся звук, которого я не слышала от неё за одиннадцать лет. Свекровь смеётся.
— Зинка в девяносто восьмом у меня полгода прожила, — говорит она, отсмеявшись. — Моего мужа споила, а сервиз увезла с собой. Я тогда терпела, дура. А ты, выходит, не стала.
— Не стала, — подтверждаю я.
— Глеба не пускай все десять дней, — строго говорит она. — Пусть научится. Я в июле приеду к Арсюше. Переночую в зале, на раскладном. Можно?
— Можно, — улыбаюсь я. — Утку вам в рукаве сделаю.
Она снова смеётся и кладёт трубку. Я открываю окно и впервые за неделю слышу тишину.
