Ксения поднялась на пятый этаж пешком: лифт опять «отдыхал». В руках у неё была сумка с формами для литья и коробка с недоделанным муляжом судака в желе. Весь день она лепила еду, которую никто никогда не съест, и мечтала о горячем супе.
Ключ провернулся туго. В прихожей горел свет, из комнаты доносился треск чужой стрельбы — Роман играл. На тумбе стоял магазинный пакет, тощий и почти плоский.
— Ром, ты в магазин ходил? — крикнула она, стягивая ботинки.
— Ходил, — отозвался он не сразу. — А что?
— А где продукты?
— В пакете.
Ксения заглянула внутрь. Йогурт с манго, пачка чипсов со вкусом краба, банка энергетика и шоколадный батончик с орехами. Всё — его любимое, всё — на одного.
— Это всё? — спросила она, выходя в комнату с пакетом в руке.
— Это то, что мне надо было, — Роман не оторвал взгляда от монитора. — Я взял, что посчитал нужным.
— А ужин из чего делать?
— Ксюш, ну ты же взрослая. Сходи сама, магазин внизу.
Она стояла с пакетом, как с уликой. В холодильнике с утра оставались половинка луковицы, три яйца и кусок засохшего сыра. Она это знала точно, потому что сама доедала вчера остатки гречки.
— Я с работы. Я сегодня девять часов на ногах, — сказала она ровно. — Ты дома с двух.
— И я тоже работал, вообще-то, — Роман наконец повернулся. — Я за смену сорок образцов снеков перепробовал. У меня язык как наждачка.
— Ты пробуешь чипсы. За деньги.
— Я сенсорный аналитик, — он произнёс это с нажимом. — Это, между прочим, квалификация. Не каждый различит пересол в три десятых процента.
— Зато каждый различит пустой холодильник, — Ксения бросила пакет на кресло. — Какой же ты эгоист! Всё себе, а обо мне подумал? Мы что, развелись уже?
— Началось, — Роман потянулся и хрустнул шеей. — Я не обязан угадывать, чего тебе хочется. Хочешь курицу — купи курицу.
— А ты когда-нибудь в жизни покупал мне хоть что-то? Хоть йогурт второй?
— Так ты не просила.
— Роман, люди не просят. Люди думают друг о друге.
— Люди разные, — он снова уткнулся в экран. — Не грузи, у меня рейд.
Ксения молча оделась и вышла. В магазине она набрала полную корзину, тащила пакеты сама, и на лестнице у неё лопнула ручка. Куриное филе шлёпнулось на грязную ступеньку между четвёртым и пятым.
На следующий вечер дверь открылась, кроссовки. Одна лежала на боку в центре коридора, вторая — под вешалкой, шнурки разбросаны. На диване валялась спортивная толстовка, рядом — смятая упаковка от снеков.
Ксения прошла по коридору и подошва прилипла к полу. Вчера она мыла этот пол в одиннадцатом часу ночи, на четвереньках, потому что швабра сломалась. Теперь тут были три липких пятна и дорожка крошек до самого кресла.
— Ром, — позвала она. — Что это?
— Где? — он высунулся с телефоном в руке.
— Вот. Пол. Кроссовки. Крошки.
— А, — он равнодушно оглядел коридор. — Убираться, видимо, надо лучше. Ты вчера вроде мыла, а всё липнет.
Она посмотрела на него долго, не мигая. Он уже уткнулся обратно в экран и хмыкал чему-то смешному.
— То есть это я плохо помыла, а не ты пролил колу и не вытер?
— Я не проливал.
— Тут след от банки. Круглый. Три штуки.
— Ксюш, ну ты прямо следователь, — засмеялся Роман. — Возьми тряпку и протри, делов на минуту.
— Возьми тряпку и протри, — повторила она. — Себе скажи.
— У меня руки после лаборатории сухие, мне нельзя в бытовой химии.
— А мне можно? У меня руки в полимере и красках по восемь часов.
— Так это твой выбор. Никто не заставлял лепить пластмассовые котлеты.
На кухонном столе стояла коробка. Ксения открыла её и увидела половину пиццы: тесто, соус, толстые шляпки шампиньонов. Грибы она не переносила с детства, её от них выворачивало — Роман знал об этом восемь лет.
— Ты заказал пиццу?
— Ага. Голодный был.
— С грибами.
— Я люблю с грибами.
— Роман, я грибы не ем. Совсем. Ты в курсе.
— Ну так я себе и заказывал, — он пожал плечами с искренним недоумением. — В чём проблема-то? Тебе надо — закажи свою.
— Проблема в том, что ты заказал одну пиццу в дом, где живут двое.
— Я заказал одну пиццу себе в дом, где я плачу за интернет.
— А я плачу за свет, воду и половину ипотечных платежей по своей квартире, в которой ты живёшь бесплатно, — сказала Ксения тихо.
— Начинается. Квартирный вопрос, — Роман скривился. — Нормально поговорить нельзя.
Она не стала спорить. Достала из холодильника вчерашнюю гречку, съела её холодной, стоя. Потом убрала кроссовки, оттёрла пол, сложила толстовку.
Ночью она лежала лицом в подушку и плакала беззвучно, чтобы не слышал. За стеной у Романа гоготал блогер и что-то взрывалось. В два часа он пришёл, лёг, забрал одеяло на себя и мгновенно уснул.
В субботу они с Полиной сидели в мастерской подруги среди стеклянных трубок и мотков проводов. Полина гнула неоновую вывеску для кофейни — буква «о» никак не хотела ложиться ровно.
— Дай угадаю, — сказала Полина, не поднимая горелки. — Он опять сожрал всё один.
— Он не сожрал. Он просто не подумал.
— Ксюх, не подумал — это один раз. Это не подумал. А восемь лет — это система.
— Он не изменяет. Он меня пальцем не тронул. Не пьёт даже.
— Медаль ему выдать? — Полина наконец отложила горелку. — Ксюш, унижение бывает не только кулаком. Это когда человек живёт рядом и каждый день показывает: ты фон. Мебель. Кухонный агрегат с ногами.
— Он устаёт.
— От чипсов?! — Полина захохотала. — Он снеки дегустирует! Ты вон вчера трое суток лепила банкетный стол для витрины, у тебя ожог от термопистолета до сих пор.
— Он вообще этого не замечает.
— И не заметит. Знаешь, как в голодный год бывает? Такие первыми доедают последний кусок и удивляются, чего это все мрачные.
Ксения потёрла забинтованный палец. На стене мигала недоделанная надпись, отбрасывая розовые блики.
— Полин, а если поговорить? Спокойно, по-человечески?
— Ты сколько раз говорила?
— Раз двести.
— И?
— И он говорит, что я преувеличиваю. Что я его пилю.
— Вот. Слова он не слышит, — Полина села напротив. — Люди вообще меняются редко. А если меняются, то обычно в сторону похуже. Но иногда до них доходит через зеркало.
— Какое зеркало?
— Простое. Делай ровно то, что делает он. Один в один. Без криков, без скандалов, без «ты меня не ценишь». Просто живи для себя неделю. И посмотри, как ему понравится.
— Он взбесится.
— Конечно, взбесится, — кивнула Полина. — Эгоисты всегда бесятся, когда эгоизм перестаёт быть их личной привилегией.
Ксения молчала минуты две. Потом достала телефон и написала начальнице заявление на отгул.
— Так, — сказала Полина с интересом. — Мне уже нравится.
— Я хочу пиццу «Четыре сыра», — ответила Ксения. — Самую большую. И плед.
В понедельник она проснулась в десять. Заказала пиццу на тридцать пять сантиметров, включила сериал, который откладывала полгода, и завернулась в плед на диване. Телефон лежал рядом — она даже не отвечала на рабочий чат.
Роман вошёл в восьмом часу. Пахло только картоном и расплавленным сыром. Он замер в дверном проёме, глядя на жену, на пустую коробку и на тёмную плиту.
— Ты чего дома?
— Отгул взяла.
— А ужин?
— Я поела.
— В смысле — ты поела? — он заглянул в коробку. — Тут же ничего не осталось!
— Я себя заказала, — Ксения нажала на паузу. — Взяла ровно столько, сколько мне надо было.
— Ты серьёзно сейчас? Я с работы!
— И я была с работы вчера, позавчера и всю прошлую неделю.
Роман открыл холодильник. Там стояли её йогурт, её сырники в контейнере и минералка.
— Это что?
— Это моё.
— А моё где?
— А ты не купил. Ты же сам говорил: хочешь курицу — купи курицу.
Он захлопнул дверцу, прошёл на кухню, погремел кастрюлями. Ксения поднялась, взяла со стола пустую кастрюлю и пододвинула её к нему.
— Вот. Держи.
— Издеваешься?
— Учусь у тебя, — сказала она спокойно. — Я решила жить эгоистично. Как ты. Мне понравилось, честно говоря. Очень экономит нервы.
— Это подло, Ксюша!
— Подло? — она села обратно на диван. — Значит, когда ты берёшь пиццу с грибами себе одному — это нормально. А когда я беру «Четыре сыра» — это подло. Интересная у тебя арифметика.
— Я мужчина!
— И что? Мужчинам полагается двойная порция и жена-повар в комплекте?
— Мне надо восстанавливаться! У меня работа с вкусовыми рецепторами!
— В интернете полно рецептов, — Ксения снова включила сериал. — Набери «яичница пошагово». Там даже с картинками как комикс.
Роман стоял посреди кухни минут пять. Потом с грохотом полез в шкаф, нашёл сковороду, плеснул масла на холодную поверхность и разбил три яйца прямо со скорлупой. Через семь минут по квартире пополз чёрный дым.
— Как ты это вообще делаешь?! — крикнул он, размахивая полотенцем над сковородой.
— Огонь убавь.
— Где убавляется?!
— Ручка вторая слева.
Он ел подгоревшую яичницу молча, ковыряя вилкой чёрные края. Ксения досмотрела две серии и ушла спать первой.
Во вторник она надела платье, накрасилась и уехала в кино на дневной сеанс. Потом сидела в кафе у набережной и ела пасту с креветками, не торопясь, с бокалом лимонада. Вернулась в половине десятого.
— Ты где была? — Роман встретил её в коридоре.
— В кино.
— С кем?
— Одна.
— То есть ты пошла в кино без меня?!
— А ты меня звал хоть раз за два года?
— Я не люблю кино!
— Зато я люблю, — Ксения повесила пальто. — И паста была отличная.
— Ты и в кафе была?! — у него дёрнулась щека. — Ты тратишь общие деньги на себя!
— Я трачу свою зарплату на себя. Как ты — на энергетики и новую мышку за девять тысяч.
Он открыл рот, поискал аргумент и не нашёл.
К четвергу Роман принёс из магазина два тяжёлых пакета. Куриные грудки, картошка, творог, сметана, помидоры и — отдельно, неловко — коробка её любимого зефира в шоколаде.
— Вот, — сказал он. — Купил.
— Спасибо.
— Я не знал, какие ты берёшь помидоры. Взял розовые.
— Нормальные.
В пятницу он убрал кроссовки в шкаф сам, а в субботу взял тряпку и криво протёр пол — разводами, оставив углы, но протёр. В воскресенье вечером сел напротив неё и долго мял пальцы.
— Ксюш. Я, короче… привык.
— К чему?
— Что ты всё сама. Мне казалось, это как-то само получается. Еда появляется, вещи чистые, пол блестит.
— Домовой приходит.
— Ну… типа того, — он усмехнулся, но вышло жалко. — Прости меня, ладно?
— Ладно.
— Ты как-то без энтузиазма.
— Роман, я слышала «прости» много раз, — сказала Ксения. — Я не против верить. Но я больше не собираюсь верить бесплатно.
Неделю он держался. Покупал продукты на двоих, забирал свою кружку со стола, один раз даже загрузил стиральную машину, хоть и закрасил белую футболку своей синей толстовкой. Однажды нарезал салат из огурцов и помидоров — кубики были размером с абрикос, соли он всыпал вдвое больше нужного, но Ксения съела и улыбнулась.
— Вкусно?
— Старательно, — честно ответила она.
А на десятый день всё поползло обратно. Сначала он «забыл» зайти в магазин, потому что с Тимуром задержался в баре. Потом принёс себе большую упаковку суши и снова ел один, глядя в телефон.
— Ты опять? — спросила Ксения от двери.
— Что — опять? Я один раз себе взял.
— Третий раз за неделю.
— Ксюш, ну хватит считать! — вспылил он. — Я же убирался! Я же извинялся! Сколько можно меня носом тыкать?
— Убрался один раз — и решил, что купил индульгенцию на год?
— Ты просто злая стала. Раньше ты была нормальная.
— Раньше я была удобная.
— Вот! Наслушалась своей Полины с её проводами! Она мужика второй год найти не может, а тебя учит!
— Она хотя бы не забирает у меня последний кусок.
— Знаешь что? — он отодвинул суши. — Мне надоели эти показательные выступления. Я работаю, я приношу деньги, я имею право отдыхать дома, а не выслушивать претензии.
— Имеешь, — согласилась Ксения. — Отдыхай.
В четверг Роман вернулся в половине девятого. В прихожей было пусто и очень тихо. Не стояли её ботинки, не висело её пальто, не было коробки с недоделанным судаком в желе.
Он прошёл в комнату. Половина шкафа зияла голыми плечиками. С полки исчезли её книги, кактус, фотография с моря. На столе лежал лист бумаги, придавленный банкой энергетика.
«Роман. Я уехала. Квартира моя, бабушкина, ты это знаешь. Даю тебе две недели, чтобы найти жильё. Ключи оставишь у соседки. Ксения».
Он перечитал три раза. Потом набрал её номер — гудки, потом «абонент недоступен». Написал двадцать два сообщения. Позвонил Полине — та сбросила. Позвонил Егору, брату Ксении.
— Егор, добрый вечер. ВЫ не знаете, где Ксюша?
— Знаю.
— И где?
— У меня, — спокойно ответил Егор. — И, Роман, давайте без ночных звонков. Она спит.
— Передайте ВЫ ей, что это детский сад! Ушла, как школьница!
— Передам, — сказал Егор и положил трубку.
Роман сел на диван и просидел так до полуночи, а потом начал думать. К утру у него был план — как ему казалось, безупречно выстроенный. Надо позвать её «забрать оставшиеся вещи», накрыть стол, чтобы она увидела: он изменился, он готовит, он мужчина серьёзный. Подключить мать — Людмила Аркадьевна умеет говорить про семью так, что люди сдаются на третьей минуте.
В субботу он заказал ужин из ресторана, коробки спрятал в мусорный мешок и вынес его на площадку. Еду переложил в её большие блюда. А стол получался пустоват — и тогда он открыл её рабочий шкаф, где стояли готовые муляжи для витрин, и выставил в центр роскошную запечённую утку, блюдо пирожных и пирамиду фруктов из полимера.
Ксения приехала в пять, с Егором. Людмила Аркадьевна уже сидела в кресле, прямая, с поджатыми губами.
— Ксюшенька, ну наконец-то, — начала свекровь. — Мальчик ночей не спит. Сам ужин приготовил, ты посмотри!
— Здравствуйте, Людмила Аркадьевна, — Ксения сняла пальто и передала брату. — ВЫ зря приехали.
— Как это зря? Я мать!
— Вы мать. И это ваш сын. А я, оказывается, была здесь обслуживающим персоналом.
— Ксюш, сядь, — Роман засуетился. — Смотри, я всё сам. Тушёная рыба, салат, вот утка…
Ксения подошла к столу, взяла утку двумя пальцами и подняла её над головой — лёгкую, как коробка от обуви.
— Это утка из моей витрины для ресторана на Речной, — сказала она. — Полимер, акрил, лак. Восемнадцать часов работы.
— Я для красоты поставил!
— Ты даже ужин сделал ненастоящий, Роман, — она поставила муляж обратно. — Всё как всегда: сверху блестит, внутри пусто.
— Так рыба-то настоящая!
— Из ресторана «Каспий». У них фирменный лимон на боку, я эту подачу три года леплю.
Людмила Аркадьевна встала.
— Ну знаешь, милочка! Из-за какой-то пиццы разрушать семью! Другие мужья пьют, гуляют, руки распускают!
— Значит, у меня отличный выбор, — Ксения открыла шкаф и начала снимать вещи с плечиков. — Спиться, быть битой или восемь лет доедать холодную гречку. Спасибо, я выбираю четвёртое.
— Ксюша, я же исправился! — Роман шагнул к ней. — Я неделю нормально жил!
— Ты неделю играл. Потом тебе надоела роль.
— Я извинился!
— Ты испугался, что придётся самому покупать себе еду, стирать и мыть пол. Это не совесть, Роман. Это бытовая паника.
— Ты пожал… — он осёкся под взглядом Егора.
— Заявление я подала в среду. Первое заседание двадцать восьмого. Квартира добрачная, делить нечего. Месяц у тебя ещё есть, дальше платить будешь сам.
Егор подхватил сумки и вынес их на площадку. Ксения собрала свои муляжи в короб, закрыла крышку и оглядела стол с остывшей чужой рыбой.
— Утку не трогай, — добавила она у порога. — Пирожные тоже. Всё остальное — твоё. Как ты и любишь: только себе.
Людмила Аркадьевна что-то кричала ей вслед про неблагодарность и про то, что она ещё вспомнит. Роман остался стоять посреди комнаты, держа в руке вилку. Через полчаса он сел за стол и съел рыбу один — так, как привык.
Через две недели он перевёз коробки к Тимуру, на кухню с продавленным диваном. Через месяц — научился жарить яичницу без дыма, но это уже никого не радовало. А на витрине нового ресторана на Речной стояла её утка — золотистая, идеальная и абсолютно несъедобная.
