В прихожей у батареи стояла сумка — огромная, из тех, с какими ездят на оптовые рынки. Вера сняла рабочий халат, повесила на крючок и только тогда заметила, что она была застёгнута и заметно набита.
Из комнаты вышла Лидия Аркадьевна, встала в проёме и сложила руки под грудью.
— Сумку в углу видишь? Складывай и на вокзал, — потребовала свекровь.
— Куда — на вокзал?
— Туда, откуда приехала. В Кузнецово своё. У тебя там дом матери стоит, крыша есть, огород есть. Живи и радуйся.
Вера прислонилась плечом к косяку. Пальцы ещё пахли краской, под ногтями осталась золотая пыль от вчерашней партии шаров.
— Лидия Аркадьевна, я не понимаю. Мы утром нормально разговаривали.
— Утром я ещё не решила. А днём решила. Фабрику твою закрыли? Закрыли. Зарплату тебе четвёртый месяц не платят? Не платят. Значит, ты теперь в этом доме кто? Едок.
— Я четыре месяца хожу на подработки. Расписываю сувениры на дому, беру заказы. Я в общий котёл кладу столько же, сколько и раньше.
— Ты кладёшь копейки, а гонору на рубль, — свекровь прошла на середину коридора. — Тут трёхкомнатная квартира, между прочим. Моя. Оформлена на меня. Я тебя сюда пустила по доброте, а ты уже хозяйкой ходишь, полки свои вешаешь, банки с краской в кладовке держишь.
— Мы с Игорем женаты.
— И что? Женился и женился. Жениться — не квартиру наживать.
Вера присела на корточки и потянула молнию. Сумка была набита плотно, вещи лежали комом, будто их запихивали ногой.
Сверху лежал байковый халат в мелкий цветочек — не её. Под ним — растянутая кофта цвета кирпича, тоже чужая. Дальше пошли вязаные обрезки, старое полотенце, чехол от гладильной доски и пакет с чьими-то стоптанными тапками.
— Лидия Аркадьевна, тут не моё ничего.
— Твоё, твоё. Носить можно всё.
— Это ваши халаты. Это кофта ваша, вы её в позапрошлом году на дачу увозили. Где мои вещи?
— А твои вещи, милая, куплены в этой квартире и на деньги моего сына, — свекровь произнесла это ровно, как объявление в громкоговоритель. — Пальто зимнее — Игорь покупал. Сапоги — Игорь. Машинку швейную — вместе брали. Всё остаётся здесь.
— Пальто я брала с премии за новогоднюю серию. У меня перевод.
— Чек у неё. Юристка нашлась.
Вера медленно поднялась. Ноги затекли, и она переступила с одной на другую.
— А кисти мои? Набор колонковый, в деревянном пенале. Мне его Роза Марковна отдала, когда на пенсию уходила. Их нельзя купить.
— Палочки твои с шерстью? В кладовке где-то. Найду — вышлю.
— Я сама заберу.
— Ничего ты сама не заберёшь, — отрезала Лидия Аркадьевна. — Сейчас берёшь сумку и уходишь. Ключи на полку.
Щёлкнул замок входной двери. Игорь вошёл, поставил рабочую сумку, стянул кепку. Он третий год сидел в кабине башенного крана на стройке за путями и приходил домой с красными от ветра глазами.
— Чего у вас тут? — спросил он.
— Твоя мать меня выставляет, — сказала Вера. — Прямо сейчас. С сумкой чужого тряпья.
Игорь посмотрел на сумку, потом на мать, потом опять на сумку.
— Мать, ну ты чего.
— Я чего? Я всё правильно. Ты подумай сам, сынок: она без работы, ты один тянешь, я пенсию докладываю. Нам вдвоём легче будет. Через полгода вернётся, если поумнеет.
— Игорь, — Вера повернулась к мужу. — Ты слышишь, что говорится? Меня из дома выгоняют.
Он потёр щетину, отвёл глаза к вешалке.
— Вер, ну… может, и правда. Поживёшь у матери своей, воздух, тишина. Отдохнёшь от города. А я подкоплю, там посмотрим.
— Ты серьёзно?
— Так лучше для нас, — сказал он. — Для нас двоих. Сейчас тяжело, а потом наладится.
— Для нас двоих — это для кого? Тебя и меня или тебя и матери?
— Не начинай.
— Я и не начала ещё.
Лидия Аркадьевна вздохнула с удовлетворением человека, который всё рассчитал заранее.
— Вот и славно. Вера, поезд в девятнадцать сорок, я смотрела. До вокзала двадцать минут на маршрутке.
— Вы даже расписание посмотрели.
— Я всегда всё смотрю. Комендантом в общежитии двадцать два года отработала, у меня порядок был железный. Кто не платит — тот не живёт.
Вера взяла куртку. Сумку тоже взяла — не потому, что нужны были чужие халаты, а потому, что оставлять её здесь означало соглашаться.
— Ключи, — напомнила свекровь.
Вера положила связку на полку для обуви. Металл негромко лязгнул о лакированное дерево.
— Игорь, — сказала она от двери. — Я вкладывала в этот ремонт деньги от бабушкиной комнаты. Четыреста тысяч. Кухонный гарнитур, окна, двери, ванная.
— Ну и что теперь.
— Я рада, что ты это помнишь. И твоя мать помнит.
***
Катя открыла дверь в халате поверх спортивных штанов и сразу отступила, пропуская.
— Проходи. Тапок нет, у меня Нинка все на площадку унесла.
Комната была крошечная, восемнадцать метров, бывшей проходной закрытого стекольного цеха. Катя жила там с дочкой второй год, с тех пор как цех остановили.
— Я на неделю, — сказала Вера. — Потом что-нибудь придумаю.
— Живи сколько надо. Только предупреждаю: горячую воду дают через раз, а Нинка встаёт в шесть.
— Переживу.
Катя посмотрела на клетчатую сумку и приподняла бровь.
— Это что?
— Это подарок от свекрови. Приданое наоборот.
Вера расстегнула молнию и вывалила содержимое на пол. Халаты, кофта, чехол, тапки, обрезки. На самое дно кто-то положил общую тетрадь в клеёнчатой обложке.
— А это ещё что? — Катя подняла тетрадь.
— Не знаю. Не моё.
Они открыли вместе. Страницы были расчерчены столбиками, аккуратным почерком с нажимом.
— Слушай… — Катя провела пальцем по строчкам. — Тут даты. И суммы.
— Читай.
— Апрель. Вере — лекарства, четыреста двадцать. Май. Вере — колготки, триста. Июнь. Вера съела половину курицы, сто восемьдесят. Вера, она что, куриц твоих считала?
— Похоже, считала всё.
— Тут за шесть лет. Ноябрь: Вера пользовалась стиральной машиной четыре раза, электричество, двести. Январь: Вера мылась долго.
— Дай сюда.
Вера перелистнула до конца. На последней странице стоял итог, подведённый жирной чертой: сумма, которую она якобы задолжала этому дому.
— Это, — сказала Катя, — надо в рамку и на стену.
— Это надо в шкаф и не трогать.
— Зачем?
— Затем, что человек, который вёл счёт моим колготкам, однажды может сказать, что я у него что-то украла. А у меня будет его почерк.
Катя присвистнула.
— Я думала, ты сейчас расплачешься, а ты документы собираешь.
— Я расплачусь. Дай мне неделю.
Неделя прошла тяжело. Вера почти не выходила, спала по десять часов и всё равно не высыпалась, ела через силу и по три раза в день проверяла телефон.
Игорь написал на второй день: «Как доехала?» Она не ответила. На четвёртый: «Мать говорит, ты у подруги. Не позорь меня перед соседями». На шестой: «Кисти твои выкинули, они старые были».
Вот после этого сообщения Вера села на пол и просидела так до вечера.
— Ну хватит, — сказала Катя, вернувшись со смены в круглосуточной пекарне, куда устроилась мыть противни. — Хватит, Верка. Я на тебя неделю смотрю.
— Смотри дальше.
— Не буду. У меня Нинке ботинки нужны, у меня долг за свет девять тысяч, у меня цех за стеной стоит мёртвый, и я туда каждый вечер хожу как на кладбище. Мы с тобой сейчас в одной яме сидим, только ты сидишь и воешь, а я сижу и злюсь.
— И что твоя злость даёт?
— Пока ничего. Но я хотя бы думаю, — Катя села напротив на табурет. — Ты скажи мне лучше: что ты умеешь такого, чего в этом городе больше никто не умеет?
— Расписывать стеклянный шар за одиннадцать минут. С многослойной прорисовкой, с золотом, с матированием.
— А я умею матировать пескоструем и резать по стеклу. А Наум Ильич умеет выдувать на горелке и варить стекло, и он третий год сидит в четырёх стенах и ворчит на телевизор.
Вера подняла голову.
— Ты к чему ведёшь?
— К тому, что цех за стеной стоит пустой, а печь там ещё живая. Директор — Пётр Данилович, ты его знаешь. Он готов сдать угол за копейки, лишь бы кто-то топил и охранял.
— Катя, чтобы запустить это, нужны деньги.
— У меня четырнадцать тысяч. Это всё.
— У меня двадцать две. И швейная машинка, которая осталась в той квартире.
— Забудь про машинку. Что у тебя ещё есть?
— Голова, — сказала Вера. — И восемьсот тридцать эскизов, которые фабрика не приняла за десять лет. Потому что художественный совет решил, что покупателю нужен красный шар с белой полоской.
— Покажи.
Вера достала папку из сумки — единственную свою вещь, которую успела взять. Катя раскладывала листы прямо на полу, а потом села на пятки.
— Вера. Вот это вот — стеклянный шар, а внутри город?
— Это зимняя серия. Шар-фонарь, подсветка от гирлянды, роспись в два слоя: снаружи силуэты, изнутри свет.
— А это?
— Именные. Шар с чьим-то домом. Фотографируешь дом человека — переносишь на стекло.
— Сколько такое может стоить?
— Тысячи три. Может, четыре.
Катя посмотрела на неё долгим взглядом.
— Вер. А почему ты это в папке носила?
— Потому что мне сказали, что это никому не нужно.
— Кто сказал?
— Художественный совет. Свекровь. Муж. По очереди.
— А ты сама себе что говорила?
Вера еле заметно улыбнулась.
— Я себе говорила: помолчи, Вера, тебя кормят.
***
Сначала они пошли к юристу — Софье Ефимовне, у которой Катя когда-то оформляла развод.
— Итак, — Софья Ефимовна сложила ладони на столе. — Квартира оформлена на свекровь до брака. Вы там не были зарегистрированы. Деньги от продажи наследственной комнаты вносились наличными. Чеки на строительные материалы — на чьё имя?
— На мужа.
— Тогда я вам честно скажу: судиться можно, но это года два нервов и очень слабые шансы. Другое дело — ваши личные вещи. Их удерживать не имеют права. Пишем требование, отправляем заказным, копию — участковому. Обычно после этого вещи возвращают.
— А тетрадь? — спросила Катя. — С подсчётом колготок?
— Тетрадь — прекрасная вещь. Не для суда, а для понимания, — Софья Ефимовна чуть усмехнулась. — Вера, вы поймите главное. Вам не должны эту жизнь. Вам вернут пальто и сапоги. А всё остальное вам придётся построить самой.
Вещи вернули через двенадцать дней. Игорь привёз их сам, оставил у проходной три пакета и позвонил снизу.
— Спустись. Я тут.
Вера спустилась. Он стоял у пакетов, держа руки в карманах.
— Мать в бешенстве, — сказал он. — Участковый приходил.
— Я знаю.
— Зачем ты так?
— Затем, что мне нужны мои сапоги, Игорь. Зима идёт.
— Могла бы просто попросить.
— Я просила. Мне написали, что мои кисти выкинули, потому что они старые.
Он переступил с ноги на ногу.
— Вер, ну давай нормально. Приезжай, поговорим. Мать отойдёт.
— Ты меня зовёшь обратно? В этот Ад.
— Я говорю: приезжай, поговорим.
— Это разные глаг… — Вера осеклась и сказала иначе: — Это не одно и то же, Игорь. Позвать домой и позвать поговорить — совсем не одно.
— Ну а что ты хочешь? Чтобы я с матерью поругался? Она меня одна поднимала.
— Я хочу, чтобы ты хотя бы раз в жизни сказал ей: нет.
Он молчал секунд десять. Потом сказал:
— Так лучше для нас.
— Ты это уже говорил. В прихожей.
— И повторю.
— Хорошо, — сказала Вера. — Тогда возьми пакеты и поставь их вон туда, к двери. Мне тяжело.
Он поставил. Она сказала «спасибо» и пошла наверх, и он не двинулся с места, пока за ней не закрылась дверь.
Через два дня они втроём стояли в холодном углу бывшего цеха. Наум Ильич, восемьдесят один год, ходил вокруг печи и стучал по кладке костяшкой.
— Живая, — объявил он. — Подмажем, поменяем горелку, шамот заменим — и пойдёт. А стеклотрубку где брать?
— В Никольске, — сказала Вера. — Я звонила, они отгружают от двадцати килограммов.
— Деньги есть?
— Тридцать шесть тысяч.
— Это не деньги.
— Это начало, — сказала Катя.
Старик посмотрел на них поверх очков.
— Девки, вы вообще понимаете, во что лезете? Я на этой фабрике сорок семь лет. Её закрыли не потому, что мы плохо работали. Её закрыли, потому что китайский шар стоит восемнадцать рублей.
— А наш будет стоить три тысячи, — сказала Вера.
— Кто ж его купит за три тысячи?
— Тот, кому нужен не шар, а память. Наум Ильич, вы можете выдуть шар с плоской гранью? Чтобы на ней рисовать, как на медальоне?
Старик помолчал. Потом снял очки, протёр и надел обратно.
— Могу. Я и не такое мог, только никто не просил.
***
Первый год был чёрный. Они топили печь по ночам, потому что ночной тариф дешевле, и спали по очереди на трёх сдвинутых стульях. Катя мыла противни в пекарне до шести утра, потом шла в цех.
Вера расписывала до тех пор, пока не переставала чувствовать кисть. Кисти купила новые, синтетику, дешёвую, — и научилась работать ими не хуже.
Первую партию, сорок шаров, они выложили на городской ярмарке в конце ноября. Продали шесть штук.
— Шесть, — сказала Катя вечером. — За три дня. Шесть.
— Значит, есть шесть человек, которым это нужно, — ответила Вера. — Надо найти остальных.
— Где?
— У тех, кто уже умеет продавать.
Она обошла девять магазинов подарков и четыре гостиницы. В восьми магазинах ей отказали, в девятом — взяли десять шаров под реализацию. В гостинице «Северная» управляющая Жанна Тихоновна повертела шар в руках и вдруг спросила:
— А вы можете сделать сто восемьдесят штук с нашим зданием?
— К какому сроку?
— К двадцатому декабря.
— Сможем.
Она вышла на улицу, прошла двадцать шагов и села на бордюр, потому что ноги отказались идти дальше. Потом позвонила Кате.
— Сто восемьдесят.
— Чего сто восемьдесят?
— Заказ. Гостиница. С их зданием на плоской грани.
В трубке стало тихо.
— Вера. У нас три дня на эскиз и восемнадцать на всё остальное.
— Я знаю.
— Мы не спим восемнадцать дней?
— Мы спим по четыре часа. Наум Ильич на горелке, ты на пескоструе, я на росписи. Нинку отвезём к твоей тёте.
Они сдали заказ девятнадцатого. Жанна Тихоновна расплатилась и тут же уволилась из гостиницы — через месяц она пришла к ним сама и сказала:
— Мне пятьдесят четыре года, и мне до смерти надоело следить за полотенцами. Я умею продавать. Возьмёте?
— У нас нечем платить.
— Я подожду три месяца. Потом буду брать процент.
Первый настоящий результат пришёл в конце того декабря: они закрыли год с чистой прибылью в четыреста тридцать тысяч. Разделили на четверых, выплатили долг за электричество, купили Нинке ботинки и вторую горелку.
На второй год к ним пришли ещё пятеро. Две девушки с закрывшегося цеха, парень-сварщик, который сделал им стойки для сушки, и Роза Марковна — та самая наставница, семьдесят шесть лет, которая пришла и сказала:
— Я слышала, ты делаешь то, что я тебе показывала.
— Делаю.
— Покажи.
Вера показала. Старуха смотрела молча, потом взяла шар, повернула к свету и сказала:
— Правый нижний край не дотянула. А остальное — хорошо. Очень хорошо, Верочка.
И вот тогда Вера заплакала — первый раз с той прихожей.
***
Игорь позвонил на исходе второй зимы. Номер был незнакомый.
— Вер, это я.
— Слушаю.
— Ты как?
— Работаю.
— Мать говорит, ты поднялась. Ей соседка рассказала, у тебя мастерская какая-то, игрушки эти.
— Мастерская.
— Слушай… — он замялся. — Мне бы занять. Двести. Я отдам, у меня просто сейчас полоса.
— Какая полоса?
— Ну… неудачная. Я в одном месте увяз немного. Верну через месяц.
— Игорь, мы с тобой не разведены только потому, что у обоих не доходили руки. Я тебе не жена и не банк.
— То есть не дашь.
— Не дам.
— Я так и знал, — сказал он. — Мать права была: ты всегда только о себе.
— Игорь.
— Что?
— Когда меня выставляли с чужими халатами в сумке, я о себе не думала. Я думала, что ты сейчас скажешь: мать, прекрати. Ты сказал другое. Вот с того дня я и начала думать о себе. И, как видишь, получилось неплохо.
Он бросил трубку.
К третьей зиме мастерская занимала уже весь бывший цех. Одиннадцать человек, две печи, четыре горелки, договор с сетью гостиниц, отгрузки в Петербург и Казань, собственная небольшая лавка в центре и курсы по росписи по субботам — на них записывались на месяц вперёд.
Пётр Данилович продал им помещение в рассрочку. Наум Ильич в свои восемьдесят четыре учил двух пареньков и ворчал, что молодёжь дышит неправильно. Катя с Ниной переехали в двухкомнатную, Жанна Тихоновна ездила по выставкам и возвращалась с папкой заказов.
В декабре Вера, отстояв весь день на ярмарке, заехала в супермаркет у своего дома. Взяла корзинку, прошла в мясной отдел.
У касс, возле аппарата с игрушками, стояла женщина в пуховике, который когда-то был бордовым. Она держала перед собой сложенные ладони и негромко говорила проходящим:
— Подайте, люди добрые. Кто сколько может.
Вера остановилась метрах в пяти.
Лидия Аркадьевна стала меньше ростом, и лицо у неё обвисло, и подбородок теперь мелко подрагивал. Она ещё не видела Веру.
Потом увидела. И узнала мгновенно — по глазам стало понятно.
— Вера, — сказала она. — Верочка.
— Здравствуйте, Лидия Аркадьевна.
— Ты… ты, значит, здесь живёшь?
— Здесь.
Свекровь сделала два шага вперёд, шаркая войлочными ботинками по мокрому кафелю.
— А я, видишь, как. Ты не думай, я не всегда. Я только иногда, когда совсем. У нас беда, Верочка. Большая беда.
— Какая?
— Игорь. Игорёк мой, — она заговорила быстро, глотая слова. — Он же пить начал. Сильно. С работы выгнали, с крана сняли, сказали — нельзя такого к рычагам. А потом он в телефоне этом… в игру. Казино это проклятое, в телефоне. Сначала по тысяче, потом по десять, потом кредит взял, потом второй.
— Дальше.
— Дальше квартиру продали. Трёшку нашу. Пять миллионов двести дали, а осталось — на однушку в Заречье, сорок минут до города. Там окна на теплотрассу и лифт не работает. Я на пятом этаже, Верочка, с моими ногами, на пятом.
— А деньги?
— А деньги он… он за одиннадцать дней. Одиннадцать дней, Верочка! Я ему говорю: Игорь, это же дом, это же стены! А он говорит: мать, отстань, я сейчас отыграюсь.
— Отыгрался?
— Куда там, — Лидия Аркадьевна всхлипнула. — Он теперь дома лежит. Пенсия моя двадцать одна тысяча, из неё восемь — за коммуналку, остальное он находит и забирает. Я вот и стою. Мне, знаешь, не стыдно уже. Стыд — это когда сытый.
Мимо прошла женщина с тележкой, оглянулась и пошла дальше.
— Верочка, — свекровь подступила ближе, и голос у неё сделался тонким, просительным. — Ты же добрая была. Ты меня прости, а? Я тогда… я же не со зла. Я же за сына боялась. У меня характер такой, я комендантом всю жизнь, я по-другому не умею разговаривать.
— Помню, как вы разговаривали.
— Ну была я резкая, была. Так ведь жизнь меня била! Я его одна поднимала, в четырёх стенах, без мужика, на сто двадцать рублей! Ты хоть знаешь, что это такое?
— Знаю. Я знаю, что такое стоять на вокзале в ноябре с сумкой чужих халатов.
Лидия Аркадьевна замолчала. Губы у неё шевелились, но звука не было.
— Тетрадь вы мне тоже туда положили, — сказала Вера. — Клеёнчатую. Где мои колготки посчитаны и половина курицы. Она у меня до сих пор лежит.
— Какая тетрадь…
— Апрель, Вере лекарства, четыреста двадцать. Июнь, Вера съела половину курицы, сто восемьдесят. Январь, Вера мылась долго.
— Я не помню, — прошептала свекровь.
— А я помню. Я, знаете, много чего помню. Как вы расписание поездов посмотрели заранее. Как Игорь сказал, что так будет лучше для нас. И как я потом неделю не могла встать с пола у Кати в комнате.
— Так ты… ты же поднялась! — свекровь вдруг оживилась, в глазах мелькнуло что-то суетливое. — Мне рассказывали! У тебя свой цех, у тебя лавка на Первомайской, у тебя машина! Значит, всё же хорошо вышло! Значит, и зла-то не было!
— Вот в этом месте остановитесь, Лидия Аркадьевна.
— В каком?
— В том, где вы сейчас записываете себе в заслугу мою жизнь.
Свекровь поджала губы.
— Я не записываю. Я просто говорю, что…
— Вы просто говорите, что раз я выжила, то топить было не страшно. И за это надо вас благодарить.
Женщина замолчала совсем.
Вера повернулась и пошла вдоль стеллажей. Она взяла тележку, сняла с крючка большую клетчатую сумку — точно такую же, как та, у батареи, — и положила её на дно.
Потом двинулась по рядам. Гречка, рис, макароны, масло, сахар, мука, чай, две упаковки яиц, курица, тушёнка, сыр, творог, три пакета молока длительного хранения, овсяное печенье, лук, картошка, морковь, яблоки. Стиральный порошок, мыло, зубная паста.
На кассе она расплатилась картой и сама сложила всё в клетчатую сумку. Получилось тяжело, килограммов двадцать пять.
Лидия Аркадьевна стояла у выхода и смотрела, не веря.
— Верочка…
— Пойдёмте на улицу, там ступеньки, я снесу.
Она вынесла сумку, поставила на сухой участок под козырьком и выпрямилась.
— Верочка, я знала, я всегда говорила, что ты добрая душа, — заторопилась свекровь. — Я Игорю сколько раз говорила: мы с тобой дураки были, Вера у нас золотая была…
— Лидия Аркадьевна.
— Что?
— Это не милостыня.
Женщина запнулась.
— А… а что же?
— Это плата за урок, — сказала Вера. — Вы мне дали урок в прихожей. Я его учила долго, дорого и больно, но я его выучила. Считайте, что я рассчиталась. С процентами, потому что вы всегда любили считать с процентами. Вы мне тряпки, а я продукты.
— Какой урок…
— Я вам объясню, раз вы спрашиваете. Урок первый: никто не обязан тебя любить за то, что ты удобная. Я мыла, стирала, молчала и складывала деньги в общий котёл, а меня оценили в клетчатую сумку с вашими старыми халатами. Значит, надо было не заслуживать, а строить.
— Вера…
— Урок второй: если человек говорит «так лучше для нас», спроси, кто эти «мы». Игорь сказал «для нас» — и имел в виду себя и вас. Я поняла это на вокзале и больше никогда не позволяла говорить за себя во множественном числе.
— Он же муж твой был…
— Урок третий, самый дорогой. Права надо не выпрашивать, а оформлять. Всё, что у меня сейчас есть, оформлено на моё имя и записано в договорах. Помещение, оборудование, доли — всё. Мне юрист тогда сказала: вам не вернут ту жизнь, вам придётся построить свою. Я построила. Одиннадцать человек, две печи, лавка, курсы. Ни одного квадратного метра, который кто-то может отобрать, посмотрев расписание поездов.
Лидия Аркадьевна стояла, держась за ручку сумки.
— Ты меня, значит, попрекаешь.
— Я вас благодарю, — ровно сказала Вера. — Вы не поняли? Если бы вы меня тогда не выставили, я бы до сих пор сидела в вашей трёшке, мыла ваш пол, слушала, как я много мою́сь, и носила в папке восемьсот эскизов, которые никому не нужны. Меня подняла ваша чёрствость и его бесхребетность. Вдвоём вы сработали лучше любого наставника.
— А Игорь? — тихо спросила свекровь. — Ты ему не поможешь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что помочь можно тому, кто тонет. А тот, кто продал квартиру с матерью внутри и за одиннадцать дней спустил её в телефон, — он не тонет. Он живёт так, как выбрал. Это его право.
— Это же твой муж!
— Это ваш сын, — сказала Вера. — Вы его поднимали одна, вы мне это говорили сто раз. Вот и поднимайте дальше. Я в этом участвовать не буду.
— Жестокая ты стала.
— Я стала взрослой. Разница есть, хоть на слух и похоже.
Свекровь наклонилась, взялась за ручки обеими руками и попробовала поднять. Сумка не пошла.
— Тяжело, — пожаловалась она.
— Тяжело, — согласилась Вера. — Возьмите тележку у входа, там оставляют. Доедете до остановки, дальше на автобусе.
— Ты меня не подвезёшь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я знаю, чем кончаются поездки в одну сторону.
Лидия Аркадьевна постояла ещё немного. Потом взяла тележку, перевалила в неё клетчатую сумку и медленно, шаркая по мокрому асфальту, покатила к остановке.
Вера смотрела ей вслед недолго. Потом вынула телефон.
— Кать, это я. Я освободилась.
— Ты чего такая?
— Свекровь бывшую встретила. У магазина. Просила подаяние.
В трубке замолчали.
— И что ты?
— Купила ей продуктов. Большую сумку.
— Вера, ты серьёзно?
— Совершенно. Только я ей сказала, что это не милостыня.
— А что?
— Плата за урок, — сказала Вера. — Кать, слушай. Завтра приезжает заказчик из Казани, надо утвердить серию. И ещё Роза Марковна просила стол ей передвинуть к печи, у неё руки мёрзнут.
— Передвинем. Ты домой?
— В цех. У меня там восемьдесят шаров сохнут.
— Вера. Ты нормально себя чувствуешь?
Вера открыла машину, села, положила ладони на руль.
— Я чувствую себя женщиной, у которой есть ключи от собственной двери, — сказала она. — Лучше не бывает.
