— Полундра, хозяйка! Твой дракон опять без хвоста остался, — кричит свёкор с крыльца и машет моим эскизом, будто флагом.
— Аркадий Семёнович, положите на место! Его к понедельнику в издательство сдавать, — смеюсь я и вытираю пальцы, вымазанные охрой.
— Сдадим, — басит он. — На флоте и не такие сроки вытягивали.
Глеб стоит на стремянке под старым дубом и прилаживает к толстой ветке цепи для качелей. Он ветеринар, руки у него спокойные и точные, словно он не доску вешает, а принимает тяжёлые роды у коровы. Я смотрю на него снизу и думаю, что впервые за много лет никуда не бегу. Ольховый Лог, домик на Заречной, мольберт у окна, Бублик дремлет в тени смородины.
— Поль, держи ровнее, — бросает муж сверху. — Перекосим, и будешь кататься боком.
— Я и боком согласна. Лишь бы рядом с тобой.
— Это не довод. Это диагноз, — хмыкает он, но я вижу, что ему приятно.
Свёкор выносит на столик под яблоней свой знаменитый чай и баранки в жестяной коробке. Он садится, расправляет усы и начинает рассказывать, как соседка Клавдия Ивановна опять гоняла козу по всей улице. Я слушаю краем уха и смотрю на качели, на которых нет ещё сиденья. Решаю, что к выходным мы их точно закончим.
И тут за калиткой хлопает дверца такси. Бублик вскакивает и заходится лаем, будто чует беду раньше нас.
— Ждёшь кого-то? — Глеб спускается со стремянки.
— Нет. Никого.
Калитка распахивается, и во двор входит Жанна. Моя младшая сестра, двадцать девять лет, огромные солнечные очки, ногти цвета фуксии. На плече у неё клетчатый баул, на руках восьмимесячная Сонечка, а за подол её цепляется трёхлетняя Варя с липкой от леденца ладошкой.
— Полюш, зая, только не ругайся! — тянет Жанна, сдвигая очки на макушку. — У меня катастрофа. Соседи сверху трубу сорвали, всю квартиру залило, ламинат вздулся, проводка искрит. Пустишь нас до пятницы? Ну куда я с девчонками?
Я теряюсь и машинально оглядываюсь на мужа. Глеб молчит, только желваки на скулах двигаются. Свёкор уже поднимается из-за стола и широко раскидывает руки.
— Ах вы мои мальки! — гудит он. — А ну, швартуйтесь к деду, тут чай и баранки!
Варя тут же бросает мамин подол и бежит к нему. Жанна суёт мне Сонечку, словно сдаёт пакет в гардероб, и разминает плечо.
— До пятницы точно? — спрашиваю я тихо.
— Ну, может, до понедельника. Страховщик придёт, акт составит, и всё. Полюш, ты же не выставишь родную кровь за ворота?
Я прижимаю к себе тёплую, пахнущую молоком племянницу. Отказать не получается: слова будто прилипают к нёбу.
— Мансарда свободна. Сейчас застелю.
— Ты моё солнце! — Жанна чмокает воздух возле моей щеки и, не дожидаясь, идёт в дом.
Глеб подходит ко мне вплотную, когда сестра скрывается за дверью.
— Знаешь, как это называется у меня в клинике? — говорит он ровно. — Подкидыш с пропиской.
— Глеб, у неё потоп.
— У неё всегда потоп. В прошлый раз был развод, до этого кредит. Она приходит, когда ей что-то нужно, и исчезает, когда получила своё.
Мне нечего ответить. Я лишь качаю Сонечку и смотрю на пустые цепи под дубом.
Первая ночь превращается в вахту. Сонечка просыпается каждые два часа, а Жанна спит на мансарде так крепко, будто её завернули в вату. Я поднимаюсь по скрипучей лестнице, беру малышку из кроватки и тихо спускаюсь вниз, чтобы не разбудить остальных.
В шесть утра на кухню выходит Глеб и застаёт меня у плиты с бутылочкой.
— Мать где? — кивает он на Сонечку.
— Устала с дороги.
— С дороги в сорок минут на такси. Героиня.
Он забирает у меня бутылочку, проверяет смесь на запястье, как проверяет капельницу, и молча кормит племянницу. Я сажусь на табурет и вдруг понимаю, что за всю ночь ни разу не легла. В голове гудит, руки пахнут кефиром и детским кремом.
Жанна спускается к полудню, свежая, с уложенными волосами. Она наливает себе кофе из моей турки и садится на подоконник.
— Ой, Полюш, а ты чего такая серая? Не выспалась?
— Твоя дочь всю ночь плакала.
— Да? Я даже не слышала. Видишь, как у вас тут воздух лечит. Слушай, мне сегодня в город надо, к страховщику. Посидишь с девчонками часика два?
— Жанн, у меня обложка. Редактор ждёт эскизы к понедельнику.
— Зай, ну ты же дома рисуешь! Положишь Соньку рядом с мольбертом, она тихая. А Варька порисует с тобой, ей полезно.
Свёкор, который как раз заходит с ведром огурцов, расплывается в улыбке.
— Пусть девушка сходит, Полина. Бумажная волокита — хуже шторма. Справишься, ты у нас крепкая.
Я смотрю на него, потом на сестру. Она уже красит губы, глядя в отражение чайника.
— Только два часа, Жанна.
— Клянусь! Ты лучше всех!
Сестра уезжает в час. Через полчаса Варя опрокидывает банку с водой прямо на эскиз, и мой рыжий дракон растекается по листу мутной лужей. Я не кричу, просто стою и смотрю, как краска стекает на пол. Потом беру тряпку и начинаю вытирать.
— Тётя Поля, он утонул? — шепчет Варя.
— Утонул, зайчик. Нарисуем нового.
Жанна возвращается в девять вечера, с маникюром и пакетом из бутика.
— Страховщик всё перенёс, представляешь? — щебечет она. — Ну я и забежала к мастеру, раз уж всё равно в городе. Смотри, какой оттенок, «спелая вишня»!
— Красиво, — говорю я, укачивая Сонечку.
Глеб молча ставит на стол тарелки с гречкой и котлетами, которые жарил сам, потому что я не успела. Жанна пробует котлету и закатывает глаза от удовольствия.
— Глебушка, тебе бы не коров лечить, а ресторан открывать!
— Котлета — это фарш и терпение, — отвечает муж, не поднимая головы. — Второго у меня всё меньше.
Сестра смеётся, будто он пошутил. А вечером звонит редактор Эльвира Марковна.
— Полина, голубушка, где мой дракон? — её голос звенит, как ложка о стакан. — Типография ждать не будет. Если к понедельнику не пришлёте, я отдам заказ другому художнику.
— Пришлю, — обещаю я и сама себе не верю.
На четвёртый день я иду в ванную и замираю у полки. Мой флакон французских духов, подарок Глеба на годовщину, почти пуст. Я берегла его, брызгала только по праздникам, а теперь в нём плещется на донышке. Рядом валяется мой шёлковый платок с васильками, скомканный и с пятном тонального крема.
Я выхожу в гостиную, держа флакон в руке. Жанна лежит на диване и смотрит смешные ролики, хохоча на весь дом. Варя возится на ковре с Бубликом, а Сонечка спит в коляске.
— Жанн, это ты моими духами пользуешься?
— А? — она даже не отрывается от экрана. — Ну да, капнула пару раз. Свои в квартире остались, там же всё залито. Тебе жалко, что ли?
Мне хочется сказать, что жалко. Что это не просто духи, а память, что я пользовалась ими три раза за год. Но под её ленивым взглядом я опять становлюсь десятилетней девочкой, которой мама велела уступить младшенькой.
— Нет. Не жалко.
— Ну вот! Ты у меня самая щедрая, Полюш.
Глеб зовёт меня на крыльцо, и я выхожу, прикрыв дверь. Вечер тёплый, над рекой стелется туман, пахнет сырой травой. Муж стоит, опершись на перила, и смотрит на недоделанные качели.
— Поль, давай честно, — говорит он. — Это уже не гости. Это паразитарная инвазия.
— Глеб, ну что ты такое говоришь!
— Говорю как врач. Сначала маленький клещ, потом животное худеет и не понимает почему. Ты за четыре дня похудела на глазах. Не спишь, не рисуешь, на тебе двое детей, а их мать ходит по салонам.
— Она обещала, что до понедельника.
— Она обещала до пятницы. А сегодня я слышал, как она по телефону сказала подружке: «Тут шикарно, сижу до упора».
Я вздрагиваю. Значит, вот как она это называет.
— Может, ты не так понял?
— Полина. — Он берёт меня за подбородок и заставляет поднять глаза. — У тебя есть право сказать «нет». Это не жестокость. Это гигиена.
— Она моя сестра, Глеб.
— Сестра не таскает чужие духи и не бросает детей на того, кто не может отказать.
Я утыкаюсь ему в плечо. От его рубашки пахнет сеном и антисептиком, родной запах. Мне хочется простоять так до утра и не возвращаться в дом, где всё уже не моё.
— Я поговорю с ней, — шепчу я. — Ещё чуть-чуть потерплю и поговорю.
— Только не тяни, — вздыхает муж. — Терпение — не лекарство. Терпение — это обезболивающее. Болезнь от него не проходит.
Наутро Жанна спускается к завтраку в моём платке с васильками. Пятно она застирала, но криво, и теперь по шёлку тянется бледный развод. Она садится за стол, хватает сырник прямо со сковороды и обжигает пальцы.
— Ой! Полюш, у меня сегодня событие. Встреча одноклассников, десять лет выпуска. Мы ещё зимой скинулись на загородный клуб, там бассейн, караоке. Я не могу пропустить, все будут!
— А девочки? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
— Ну ты же дома. Я завтра к обеду вернусь.
— Завтра? Жанна, у меня понедельник горит. Мне ещё рисовать и рисовать.
— Зая, ну я тебя умоляю! Я после этого потопа как выжатый лимон. Мне надо выдохнуть, иначе я сорвусь, и девчонкам будет хуже.
Свёкор отставляет кружку, крякает и неожиданно хмурится. Впервые за неделю он не спешит её поддержать.
— Ты бы, дочка, хоть спросила, а не ставила перед фактом, — бурчит он. — На корабле так не делают.
— Аркадий Семёнович, вы же сами говорили, что молодым надо отдыхать! — обиженно надувает губы Жанна.
— Говорил. Только отдыхать за чужой счёт — это уже не отдых, а абордаж.
Но Жанна уже на ногах. Она целует девочек в макушки, хватает сумку и выпархивает за калитку. Я стою посреди кухни с половником в руке и понимаю, что снова не сказала ни слова.
К вечеру у Сонечки режется зуб, и она плачет без остановки. Варя капризничает и требует маму. Я ношу младшую на руках по кругу, а старшую уговариваю съесть хоть ложку каши. Спина горит, перед глазами плывут мушки.
— Тётя Поля, а мы теперь тут всегда будем жить? — вдруг спрашивает Варя, ковыряя ложкой кашу.
— Почему всегда, зайчик? Вот починят вашу квартиру, и поедете домой.
— Нет, — серьёзно мотает головой Варя. — Нашу квартиру дядька забрал. Злой, с усами. Он кричал, что мама денег не платит, и наши вещи на лестницу вынес. А бабушка Нина сказала маме ехать к тебе, потому что ты добрая и не выгонишь.
Я опускаюсь на стул. Никакого потопа не было. Не было ни сорванной трубы, ни страховщика, ни вздутого ламината. Была съёмная квартира, долг за аренду и мама, которая всё знала и отправила сестру ко мне.
Глеб возвращается с вызова поздно, видит моё лицо и молча забирает Сонечку.
— Что случилось?
— Её выгнал хозяин квартиры. За долги. А мать в курсе.
Муж долго молчит, качая малышку.
— Значит, «до пятницы» означало «навсегда», — говорит он наконец. — Ну что ж. Теперь хотя бы понятен анамнез.
Утром я лезу в жестяную коробку из-под чая на верхней полке буфета. Там мы с Глебом копим на насос для скважины. Я точно помню сумму: четырнадцать тысяч, я пересчитывала её в прошлое воскресенье. Сейчас в коробке лежит семь восемьсот.
Я пересчитываю дважды, проверяю карманы, ящики, сумку. Шести тысяч двухсот как не бывало. В груди становится холодно и пусто, как в погребе зимой.
Жанна возвращается к обеду, загорелая и довольная. В руках у неё блестящие пакеты из торгового центра.
— Девочки, мама приехала! — звенит она. — А я себе купальник взяла, глянь, Полюш, какой! И очки новые, эти уже не модные.
Я подхожу к столу, где она раскладывает покупки. Из одного пакета торчит длинный чек. Я вытягиваю его двумя пальцами и читаю итог: шесть тысяч сто девяносто рублей.
— Жанна, откуда деньги? Ты же говорила, что на мели.
— Ну, отложенные были. Мои, личные. Тебе что, отчёт нужен?
— Из чайной коробки на буфете не пропадали? Ровно шесть двести?
Сестра медленно поднимает глаза. Улыбка сползает с её лица, как плохо приклеенная наклейка.
— Ты что, меня воровкой назвала? Меня?!
— Я назвала сумму. Совпадение тебе не кажется странным?
— Да ты с ума сошла! — кричит она так, что Сонечка в коляске вздрагивает. — Я к тебе с детьми в беде пришла, а ты мне чеки под нос суёшь!
На крик в кухню входят Глеб и свёкор. Муж становится у меня за спиной, и я чувствую его ладонь на своём плече.
— Не было у тебя никакой беды, Жанна, врешь, — говорю я, и голос мой вдруг становится твёрдым, словно кто-то вставил в меня стальной стержень. — Был хозяин квартиры, которому ты задолжала. Варя рассказала. И мать в курсе.
Жанна бледнеет и бросает гневный взгляд на дочку.
— Ребёнку три года, она фантазирует!
— Ребёнок не умеет врать так, как ты, — тихо отвечает Глеб.
— Так. Достаточно, — говорю я. — Утром ты собираешь баул и уезжаешь. С девочками, с купальником и с очками. И деньги мне вернешь! Все!
— Ты меня выставляешь? С младенцем на руках?!
— Я неделю была при твоих младенцах нянькой, кухаркой и банкоматом. Хватит.
Жанна разворачивается к свёкру, глаза у неё блестят от злых слёз.
— Аркадий Семёнович, ну хоть вы ей скажите! Вы же мужчина, вы же добрый!
Свёкор тяжело вздыхает и поправляет усы.
— Добрый, дочка. Но не слепой. Кто у своих из кассы берёт, того на флоте списывали на берег. Вот и тебе пора на берег. К своей мамочке, воруй у неё.
Жанна хватает пакеты и взлетает по лестнице на мансарду. Дверь грохает так, что с полки падает деревянная утка. Наверху что-то летит в баул, она визгливо говорит с кем-то по телефону.
Я сажусь на табурет, и меня начинает трясти. Глеб садится рядом и берёт мои ледяные руки в свои.
— Ты всё сделала верно, — говорит он. — Это не жестокость. Это лечение.
Утром меня будит скрип ступеней. Я выхожу в прихожую в халате. Жанна стоит у двери с баулом, Сонечка висит у неё в слинге, Варя сонно трёт глаза.
— Такси через пять минут, — цедит сестра. — Радуйся. Будешь тут куковать со своими драконами и коровьим доктором.
— Я и радуюсь, Жанна, — отвечаю я спокойно. — Девочек береги. И деньги верни!
Варя вдруг вырывается, подбегает и обнимает меня за колени.
— Тётя Поля, ты дракона нарисуешь? Нового, не утонувшего?
— Обязательно, зайчик. И пришлю тебе картинку.
Жанна дёргает дочку за руку, и калитка захлопывается. Я стою в прихожей и слушаю, как отъезжает машина. А потом наступает тишина, густая и тёплая, как парное молоко.
— Ну что, хозяйка, — свёкор выглядывает из своей комнаты. — Отбили абордаж?
— Отбили, Аркадий Семёнович.
— Тогда я на камбуз. Блины нужны экипажу.
К обеду на телефоне высвечивается «Мама». Я ставлю чашку на стол и нажимаю кнопку.
— Полина, как ты могла? — голос Нины Фёдоровны дрожит от гнева. — Выгнать сестру с двумя крошками! Да ещё обозвать её воровкой! Я тебя не так воспитывала!
— А кто из нас лгунья? И да, мам, она взяла из нашей копилки шесть тысяч двести. Это называется воровство.
— Подумаешь, копейки! У неё жизнь рушится, а ты деньги считаешь! Ты старшая, ты обязана!
— Обязана? — я встаю и подхожу к окну. — А ты, мама, кому обязана была сказать правду? Ты ведь знала, что потопа не было. Что Жанну выгнали за долги. И ты отправила её ко мне, потому что я «добрая и не выгоню».
В трубке становится тихо. Слышно только, как мама прерывисто дышит.
— Это… Варька, что ли, наболтала?
— Не важно, кто наболтал. Важно, что вы с Жанной всё решили за меня. Без меня.
— Да как ты смеешь матери…
— Смею. И если Жанне нужна помощь, у неё есть ты. Твоя двухкомнатная квартира, твоя пенсия и твоя бесконечная жалость. Пусть живёт у тебя. И пусть ворует у тебя, наверное тебе понравится.
— Ко мне? Да у меня давление, у меня ремонт на кухне…
— Вот видишь. Как только дело доходит до тебя, у тебя сразу отговорки. До свидания.
Я нажимаю отбой и выключаю звук. Телефон ещё дважды вздрагивает на столе и затихает.
Глеб ждёт меня во дворе. Под дубом висят качели, на цепях уже прикручено сиденье из широкой дубовой доски. Пока я спала, он доделал их.
— Мать звонила? — спрашивает он.
— Звонила. Я положила трубку первой.
— И как ощущения?
— Как будто вынули занозу, которая сидела во мне с детства.
Глеб хмыкает и хлопает ладонью по сиденью качелей.
— Садись, проверим конструкцию. Если не перекошено, значит, жизнь налаживается.
Я сажусь, и качели плавно уходят вперёд, к реке. Ветер треплет волосы, пахнет мёдом и скошенной травой. Бублик бежит рядом и гавкает от восторга.
— Не перекошено! — кричу я.
— Ещё бы, — смеётся муж. — Я же сказал: точно, как роды у коровы.
Вечером я сажусь за мольберт и за три часа рисую нового дракона. Рыжего, весёлого, с длинным хвостом и смешными усами, как у свёкра. В понедельник утром Эльвира Марковна присылает мне одно короткое слово: «Шедевр».
Я выхожу на крыльцо, где Глеб и Аркадий Семёнович пьют чай с чабрецом. Над рекой садится солнце, качели тихо поскрипывают на ветру. Я больше никому ничего не должна, кроме тех, кто рядом и кто бережёт меня так же, как я берегу их.
